Вскоре он обнаружил, что находится перед домом эфора Эписфена. От землетрясения пострадала только половина дома. Он подкрался к покосившейся двери и приложил к ней ухо, но ничего не услышал.

Клейдемос набрался храбрости и вошел. Большая часть крыши обвалилась, пол был завален балками и осколками, но часть потолка сохранилась, что делало дом пригодным для проживания в нем.

Перед изображением Гермеса горела лампа; должно быть, Эписфен не пострадал при землетрясении и, возможно, все еще живет здесь.

С дороги послышались шаги — сапоги, подбитые сапожными гвоздями с большой шляпкой, сапоги гоплитов: двое солдат, возможно, и трое.

Он скользнул за угол, надеясь, что они пройдут мимо двери, но они остановились прямо на пороге. Клейдемос услышал, как люди обменялись несколькими словами, после чего они продолжили свой путь; должно быть, это был патрульный наряд.

Он наклонился вперед, чтобы убедиться в том, что они ушли, и увидел человека с масляной лампой в руке, который входил в атриум и закрывал за собой дверь.

Когда он повернулся, и свет лампы осветил его лицо, Клейдемос узнал его, это был Эписфен, в рваном хитоне. По его лицу было видно, что он устал. Он взял табурет и сел, поставив лампу на пол.

Клейдемос вышел из своего угла и громко произнес:

— Приветствую тебя, Эписфен. Да защитят тебя боги.

Человек вздрогнул и поднял лампу к лицу незваного гостя.

— Во имя Геркулеса, сын Аристарха! Мы считали, что ты погиб.

— Боги пощадили меня, как видишь, но я подвергался ужасным опасностям. Прости меня, если вошел в твой дом тайно. Но причины, которые вынудили меня нанести такой необычный визит, серьезные и не терпят отлагательства.

Эписфен опустил свои покрасневшие глаза.

— Я надеялся, что однажды ты придешь повидаться со мной, — сказал он, — но события подавили нас и нарушили все наши планы. Мы не можем больше разговаривать спокойно и безмятежно.

— На погребальном камне моей матери вырезана фраза, — сказал Клейдемос. — Полагаю, что ты можешь объяснить мне это.

— У тебя догадливый ум, как я и думал, но боюсь, что то, что я должен сказать тебе, больше не имеет особого значения. Я вырезал эти слова во имя справедливости, в надежде на то, что после возвращения домой ты заинтересуешься их смыслом и захочешь узнать правду. Я слишком стар и устал, чтобы сделать что-нибудь больше, чем это. Но сейчас… уже более ничто не имеет никакого значения. Город подвергается гневу богов в наказание за наши ужасающие деяния.

— Я не понимаю, что ты подразумеваешь, Эписфен. Тебе известны секреты этого города. Но ты даже и представить себе не можешь, насколько мне важно узнать правду о себе самом и о моей семье. И я должен узнать правду сейчас, перед тем, как начнется рассвет наступающего дня.

Эфор с трудом встал и подошел очень близко.

— Ты знал о планах Павсания, разве не так? — Клейдемос сохранял молчание. — Можешь разговаривать свободно, никто не слушает нас. Человек, которого ты видишь перед собой, пытался спасти царя от смерти… безуспешно, как ты знаешь.

— Все было именно так, как ты сказал.

— И ты бы помог ему их осуществить?

— Я бы помог, да. Но почему ты спрашиваешь меня об этом? Павсаний мертв, и мои планы вместе с ним. Единственное, что сохраняет мою привязанность к этому городу, это память о моих родителях и о моем брате Бритосе. Я хочу знать, существует ли какая-нибудь причина, которая сохранит мою привязанность к Спарте.

Эписфен, я служил этому городу десять лет, убивал людей, которых я даже и не знал, — ради Спарты. Мои родители вынуждены были выполнять требования ее жестоких законов, и бросили меня на произвол судьбы.