- Бог есть! - сказала она, глядя на Эльвиру. - Он послал тебе ребенка, и ты хорошая, я вижу, ты его спасешь…

Эльвира молчала. Как сказать умирающей матери, что она не может просто так взять ребенка, она хочет выносить другого. Надо попробовать спасти мать. И Эльвира кинулась к ней. Откуда ей было знать, что женщине давно полагалось умереть - пули прошили ее от плеча до лобка. И только одна грудь была цела, из которой она наполняла бутылочку.

- Я только тебя и ждала, - сказала женщина и умерла, без стонов, без агонии. В сущности, только страх за живое дитя непостижимой нитью держал ее, нить исчезла, когда появилась Эльвира.

Мужчины же ушли далеко. Они - пусть простит их Бог - даже рады были, что она приотстала в сарайчике. Надо будет - догонит… Эльвира не обиделась. Сейчас она знала, что пойдет в другую сторону. Она не пойдет в горы, она пойдет к морю, это далеко, но там люди, которых пока не убивают. Она сняла с мертвой женщины платок, перекинутый через плечо навроде колыбельки, и надела платок на себя. Боясь уронить малыша, она присела на колени и положила его на правую сторону, чтобы культя не была без дела, а поддерживала ребенка. Рядом она нашла еще один мешок, в котором лежали хлеб, печеная тыква и нитка чурчхелы. Она поднялась на ноги, поцеловала в белый лобик найденыша и пошла своим путем. Он был правильным, потому что ее вело провидение, и скоро она нашла людей, которые кинулись ей помогать. Они ничего не знали. Они слышали взрывы, видели пожар и решили, что началась война с Америкой.

- Русские? - не верили они, ибо были русские сами. Но прощали ей глупость слов: безрукая, обгорелая, с малым дитем - в общем, сумасшедшая.

Ей поверили через три дня, когда ползком, на коленях стали появляться другие люди. И тогда милая деревня русских, на которую не упала еще ни одна бомба, стала прятать безумных чеченцев в самые потайные места на случай, если они все-таки говорят правду. Почему-то никого не удивило, что уже несколько дней не говорило радио. Свет, правда, еще был.

А мужчины, и семидесятивосьмилетний старик Вахид, и шестидесятилетний сын Салман, и пятидесятилетний сын Рустам, холостяк (у него со свадьбы украли невесту, а он не вскочил на коня, не вытащил кинжал, а сказал: «Пусть!» И ушел куда-то, а потом вернулся и больше не говорил. Непротивленец, думал о нем отец. Аллаху такие люди тоже нужны. Именно их нельзя победить), и внуки, продолжали идти на юг. На месте их старого дома осталась только могила Шамиля. Порой они задумывались, куда подалась Эльвира и добрались ли женщины к Саиду. Если добрались - значит, все хорошо.

Вскоре они нашли своих. У них были приемники. Москва пела и плясала. Никакой войны не было, а была кучка бандитов, которых надо уничтожить всех до одного. «Где Хасбулатов? - спрашивали Вахида. - Он же большой человек! Он должен объяснить! А Махмуд Эсамбаев! Его весь мир знает…» Вахид слышит - внук Башир думает о другом. Он думает, что надо обязательно победить русских, пока те думают, что воюют с бандитами. Это их главная ошибка. Они воюют с народом, который их не трогал. Русские слабые - от позорного Афгана, от бесконечной пьянки, от отсутствия мысли о Боге на небе и о земле, на которой живешь. Вот поэтому, думал юный чеченец, как змея из-под камня, выползла ненависть к его народу.

Одна из главных причин бедствий людей - ложное представление о том, что одни люди могут насилием - в смысле, кровью - улучшать, устраивать жизнь других людей. Салман даже не знал, что помнит эти слова Толстого, и вдруг так ясно увидел на обложке тетрадки, как будто косым почерком записал. Сад тогда был еще молодой, и сквозь него просматривались горы. Утром они были синие, к вечеру чернели. Почему у него тогда так сжалось сердце от вида гор? Но вошла тогда беременная Шамилем жена. Это был семьдесят первый год.