Loading...
Изменить размер шрифта - +
Этот цвет для них символизировал железо и сталь оставленных под напором красных родных заводов.

Михаил Александрович и Фомин сжились с рабочими за это время, даже породнились. Ходили в атаки, отбивали яростные штурмы красных на окруженные заводы, разделили горечь прошлогоднего декабрьского отступления, когда голод с холодом выкашивал работный люд с женами и детьми во сто крат страшнее, чем красные пули и снаряды.

«Внутри» тайна императора продержалась недолго, но что самое удивительное — рабочие сохраняли ее «снаружи», насколько это было возможно в условиях войны. Попытки цареубийства, предпринятые красной разведкой, были пресечены ими на корню. Связанные общими узами ижевцы и воткинцы с подозрением относились к добровольцам, желающим вступить в дивизию. Это переносилось и на офицеров, ведь своих, доморощенных, было не просто мало, а катастрофически не хватало.

Но только немногие из них смогли завоевать полное доверие рабочих — за ними теперь шли безоглядно. Это и генерал Молчанов, полковники Юрьев и Фомин, подполковники фон Вах, Федичкин, и Ефимов. И все — более старших офицеров в дивизии не имелось. Потому и свернули ее в бригаду — начсостава едва хватило на укомплектование батальонов, зато по немыслимым сейчас полным довоенным штатам в тысячу штыков.

Но Ижевско-Воткинская дивизия была исключением из правила, в других же частях офицеров и солдат имелось чуть ли не поровну — дезертирство, сдача в плен малодушных является приметой любой гражданской войны. Оставались только самые стойкие духом, те, что осознанно пошли воевать против большевиков. Вот только драться всерьез никто из них, за исключением волжан, уральцев и уфимцев, сейчас не мог — тиф косил солдат страшнее пулеметов. Части были перегружены транспортами с больными и семьями, превратившись в огромные неуправляемые обозы. Как тут воевать?! Но не только это давило на армию — угнетающими были известия, что в Красноярске и Иркутске произошли эсеровские восстания, и теперь нужно было не отступать, а пробиваться с боем на восток, до спасительного Забайкалья, где утвердились части атамана Семенова и японцы…

Фомин вздохнул — ему удалось настоять на заблаговременной эвакуации семей ижевцев и воткинцев. Теперь хоть и имелся немаленький обоз, но бригада могла воевать. Только права поговорка — один в поле не воин. Задержать наступающих по пятам красных не удавалось, а положить дивизию, спасая других, значило лишиться последней боеспособной силы. И главное — ведь тогда может погибнуть спасенный в Перми от казни год назад последний русский император, и все их смерти пойдут коту под хвост.

Именно Михаил Александрович был последней надеждой, символом грядущего возрождения России. И понимал это не только Семен Федотович, но и сами рабочие. В последнее время ижевцы усилили негласную охрану императора, за ним постоянно приглядывали со всех сторон десятки настороженных глаз, одновременно стараясь оставаться незамеченными.

А о его участии в боях теперь и речи быть не могло — Фомин не сомневался, что даже реши сам Михаил Александрович снова идти в цепи, ему просто не дадут.

Такой же строгий пригляд полковник стал чувствовать за собой — видно, тут уже «Михайлов» распорядился, да еще генерал Молчанов категорически приказал в драку не лезть, а оберегать императора. Круг замкнулся, и вырваться на поле боя стало невозможным для него делом. Лишь Шмайсер был счастливцем, хоть вместо своего егерского батальона командовал сводной ротой. Правда, очень мощной по составу, чуть ли не в три сотни штыков — не каждый полк белой армии сейчас имел такую силу…

— Михаил Александрыч! Семен Федотыч! Извольте снидать. Варево из печи прямо, — произнес Кулаков, бессменный денщик с прошлого года. Щуплый мужичок лет сорока, бывший оружейник, не годный к строю, внес в еле освещенную одной свечой комнатенку исходящий паром чугунок.

Быстрый переход