— У меня ж это… — Захар лукаво заулыбался. — Золотой за штуку с вас, господин генерал-майор!

— Что? Не тяни! Я от командующего, сложный был разговор, вымотался, — попросил я не играть с моими чувствами.

Вот говорят об интуиции, что это что-то сверхъестественное. Можно было бы сказать, что вопит именно она, интуиция. Нет, это просто я не сразу понял, а организм, мозг, среагировали, быстро считав косвенные данные. Сердце забилось, а потом пришло понимание, что Ложкарь должен был получить обоз из Надеждово, ну или Белокуракино, скорее общий. А там…

— Письма? — догадался я, наконец, под особо быстрый стук своего сердца.

— Митька! — выкрикнул Ложкарь и через десяток секунд прибежал молодой парень. — Письма неси, да гостицы из Надеждово и Белокуракино для его превосходительства. Мигом!

— Что ж ты делаешь со мной? Столько дел планировал, а все едино, сейчас за письма сяду, — сказал я, но ни капли сожаления не почувствовал.

— Это вы шампань офицерам? Так и не стали своим? — догадался Ложкарь, возможно и специально отвлекая меня другой темой.

— Свой вклад в общее дело. А то солдаты маются от безделия. А так будут пустые бутылки закапывать, — пошутил я.

И тут, пока Митька бегал за моими вещами, Ложкарь выдал очень даже грамотный доклад по раскладам внутри офицерского общества. Оказывается, Римского-Корсакова не так, чтобы уважают. Можно сказать, что с ним общаются только те офицеры, что и раньше подрабатывали лизоблюдами у генерала. Командующим второй русской армией, которая стояла чуть севернее, но не дальше, чем в пятнадцати верстах, был совершен свой лизоблюдский жест, о чем узнали в войсках. Поступок был в Петербурге, а в войсках, за тысячи километров, в курсе. А я тут думаю об оптическом телеграфе. Тут нужная новость вообще километров и верст не замечает.

Дело в том, что генерал купил украшение для мадам Шевалье. На секундочку, все было бы нормальным, если бы Римский-Корсаков пользовал бы эту мадам, которая все никак не покинет Россию, все, сука, шпионит. Ну и отрабатывает любовницей императорского брадобрея Кутайсова. А последнего в свете может быть любит только сам Кутайсов, себя ненаглядного, ну и Павел Петрович. Такие прогибы перед фаворитом императора посчитались унизительными. Вот так, когда был Платон Зубов, то похожие ситуации казались нормой, а сейчас, нет.

— А еще вчера вечером пьянка была. Лучшие вина у меня скупили. Прибыли его высочество Константин Павлович со свитой из… — Ложкарь приблизился и уже шепотом сказал. — С паркетными шаркунами, с ним еще Аракчеев. И пили все, особливо Константин. Все подражал старшим, так напился и… Все, далее не скажу, прости.

Вот, у кого нужно было поучиться добывать информацию! И что меня несколько покоробило… Нет, не то, что великий князь Константин напился, да проблевался, а что армейская кость окрестила Аракчеева шаркуном. Не знаю, по мне, он мог бы вполне быть и военным, командовать дивизионной артиллерией, но верховное командование, нет, не доверил бы я ему.

— Вы, Михаил Михайлович, лучше сами не показывайтесь пока в обществе, — несколько снизив скорость повествования, сказал Ложкарь.

— Что? Не уважают? — решительно спросил я.

Прямо-таки захотелось пойти на разборки.

— Нет, не так. Весьма даже уважают, но завидуют, что ли. У них нет той свободы действий. А еще никто из генералов на этой войне так и не захватил большой город в одиночку, а вы — два! Вот и думайте, — Ложкарь развел руками. — Я помогу. Вот это шампанское предложу, да и еще найду что предложить, от вас, конечно.

— Буду признателен.