Уже после полетели сигнальные ракеты. Как только начались серьезные бои в городе, мы известили нашу кавалерию, что пора и им вступать в дело. Тысяча четыреста калмыков, четыреста семьдесят персов, четыре казачьих полка, егерский полк, двадцать одна карронада — вот те силы, которые врывались в Милан. Сопротивление было очаговое и вообще, было сперва и не понять, где свои, где чужие. Нужно решать: пора ли снимать республиканские мундиры и начинать славить русского императора, или пока рано.

— Мне нужно разговаривать с тем, кто сюда пришел. Мне нужно понимать, с кем имеет дело мой город! — кричали во дворе здания французского штаба, которое было мной выбрано, как собственный, мой, штаб.

— Пропустить! — скомандовал я, отвлекаясь от карты.

На полу лежала большая карта города Милана, самая большая из тех, что нашлись у французских оккупантов. И вот на этой карте я, вместе с войсковым старшиной Фролом Филипповичем Чернушкиным делали пометки. Тут были обозначены наши баррикады, склады и их охрана, уже наша охрана, концентрация республиканских вояк из местных, которые только и делают, что собираются в каком-нибудь месте, туда устремляются наши фургоны в сопровождении казаков и разгоняют воинственное, на самом деле, не очень, собрание.

— Кто вы? — спросил я, когда в кабинет ворвался темпераментный мужик. — И голос не советую повышать.

— Прошу простить меня, я Джулиано Парини, представляю Директорию, — представился миланец.

— А почему сами директора прячутся? — спросил я. — Вы же не из их числа.

Арестовать всех директоров было одной из задач, пока еще не до конца решенной. Двое деятелей уже арестовали, но многие политические лидеры Милана прячутся. Город большой сразу найти всех просто невозможно.

— Кому угодно погибать? Ваши ла козак, или ла колмык… Они для нас страшны и непредсказуемы. А еще на улицах стреляют и убивают, — отвечал Парини.

— Любое сопротивление, даже камень в в спину, плевок в сторону — смерть. Будьте благоразумны и никто не пострадает, — отвечал я.

Устраивать геноцид никто не собирался, да и в городе, где число жителей чуть ли не под два миллиона человек, физически сложно даже просто вырезать жителей. Но тут важно было следовать правилу, когда любая форма неповиновения — сразу же наказание. С другой же стороны любая лояльность — моментальные плюшки, где главное — жизнь и даже сохранность имущества.

— Чего вы хотите? Вы временщики? Или пришли сюда надолго? — задал очень правильные вопросы Джулиано Парини.

— Все и всегда временщики, вопрос только периода времени. И не стоит никогда говорить «никогда», — извлек я из памяти в будущем заезженную фразу. — Важно то, что сегодня. Мой государь выступает за реставрации Пьемонтской и Савойской династий. А я выступаю за то, что мне нужно три миллиона скудо, или иной равноценной валюты, я даже выпущу всех заключенных, чтобы они уехали из города, пусть и временно. После даже возвращение людей можно обсудить.

— Про деньги я понимаю, это обсудим. Знаете ли мы определили, кто именно ворвался в наш город. Судьбы Триеста и Венеции знаем. Сумма чрезмерна, но это после торговаться станем, — Парини был явно озабочен. — Правильно ли я понял, что Россия собирается возродить Миланское герцогство и вернуть власть Габсбургов?

— Изберите сами из своих аристократов герцога, объединитесь с Пьемонтом. Действуйте, пока тут нет австрийских войск, — сказал я. — И, да, Россия за восстановление старых порядков.

— Тогда какого дьявола вы вообще тут? Собираетесь уйти? Так нам, может быть не столь хуже быть с французами, чем с австрийцами.