Странная вещь — головой я понимала, что надо разговаривать с Трошкиным столько, сколько ему угодно. Но он нагонял на меня такой страх, от него несло таким враньем, что я не выдержала и позорно сбежала. Одна радость — его мое поспешное бегство, похоже, выбило из колеи.

И все-таки — что ему от меня надо? Игра в кошки-мышки никогда не относилась к числу моих любимых развлечений, а Трошкин явно нацелился погонять меня между своих мягких лапок, а когда я устану метаться, с медленным и печальным хрустом съесть. Непонятно только — зачем?

В его патологических на первый взгляд действиях определенно есть логика, только я ее не понимаю. Если бы он прицепился ко мне после убийства — еще куда ни шло. Он мог знать о моих связях с убойным отделом МУРа и пытаться использовать меня как информатора. Но ведь Трошкин начал водить вокруг меня хороводы тогда, когда Григорчук была еще жива и бодра. Он что — знал о предстоящем убийстве?

Голова болела, мысли путались. Не влюбился же он действительно до потери пульса. Да, я ему нравлюсь, пожалуй, даже очень, в таких вещах я обычно не ошибаюсь, но для того, чтобы меня совратить, вовсе не обязательно заказывать мне книжку, затаскивать меня в свой фонд и заставлять там сидеть с утра до вечера. Ту же самую Григорчук он охмурял вне и после работы и с блеском добился своего. Почему же в моем случае он мешает мух с котлетами?

В голову лезли только глупые мысли. Кто я в данном случае — муха или котлета? Судя по плотоядным взглядам Трошкина — скорее котлета. Удав Удавыч, а не человек. Впрочем, если он воображает себя птичкой, то могу сойти и за муху. Тьфу, гадость, ни тем, ни другим быть не хочу.

Я подняла руку и села в первую попавшуюся машину. Водитель назвал сумму вдвое большую, чем стоило довезти меня до «Курьера», но мне хотелось уехать немедленно, а то еще Трошкин выскочит следом и предложит подвезти, а это выше моих сил. В машине отвратительно пахло освежителем воздуха, и настроение испортилось окончательно. А при входе в редакцию я, естественно, встретила Майонеза.

— Одумалась? — грозно поприветствовал он меня. — Совесть проснулась?

— Проснулась, — потупилась я. — И пищит, проклятая, не переставая.

— Все в тебе такое, — с осуждением сказал Майонез, — пищащее, дребезжащее.

— Точно, — согласилась я. — Побегу писать заметку, а то ведь как проснулась, так и уснет.

— Побыстрее! — крикнул мне вслед Майонез.

В отделе политики не было ни одной живой души — первая удача за весь день. На экране компьютера Вали Груздя висел недописанный текст, и я, по старой милицейской привычке, решила подсмотреть, над чем же трудится мой начальник. Как любит повторять старший оперуполномоченный Коновалов: «Больше знаешь, реже спишь вечным сном».

Увиденное потрясло меня: оказывается, Валя трудился над пламенным произведением о Трошкине. Нет, сегодня мне не отделаться от этого наваждения. Валин текст сломал меня окончательно.

Статья, как водится у Груздя, была подписана не его именем, а неким профессором Ястребовым, что само по себе настораживало. Обычно Валя пользовался куда более скромными псевдонимами: юрист Петров, политолог Иванов, социолог Крутов. А здесь — целый профессор. Значит, Груздь пытается придать своему шедевру особо компетентный и заслуживающий доверия вид. Не шавка какая-нибудь пишет.

Неприятная манера Груздя прятаться под чужими придуманными именами давно уже никого не могла обмануть. Все прекрасно знали, как на самом деле зовут всех этих юристов, политологов и социологов, тем более что за гонорарами в кассу приходил сам Груздь. Когда-нибудь я напишу философский трактат о вреде жадности, о том, что жадность страшно невыгодна экономически.