Структура фонда (опуская малозначимые подразделения) выглядела следующим образом: отдел законодательства; отдел лоббирования; аналитический отдел; отдел пропаганды, отдел спичрайтеров, или, как любовно называли его сотрудники фонда, райтеров.

Меня удивило то, как Трошкин представлял меня своим сотрудникам. Почему-то он не стал говорить, что я буду прославлять их ратный труд в книге, а наврал, что намерен сделать меня своим помощником. Помощник, согласитесь, понятие растяжимое — от помощи в уборке мусора и стирке одежды до помощи мыслить и ориентироваться. Так что мои липовые обязанности представлялись мне весьма туманными. Зато сотрудники фонда, видимо, сразу догадались, о чем речь, и преисполнились ко мне почтения. За час, что я провела в фонде после отъезда Трошкина на важную встречу, мне успели посоветовать держаться поближе к (сюда можно вставить название любого из отделов) и подальше от (тот же набор), а также наговорили кучу гадостей друг про друга, поделились отношением к секретарше Марине (ядовитая змея) и к самому Трошкину (выдающийся человек с огромным потенциалом).

Наслушавшись вдоволь, я страстно захотела тишины и одиночества, где, как я наивно мечтала, можно будет обдумать сегодняшние впечатления. Однако в приемной, куда я забежала за сумкой и пачкой буклетов о фонде, меня поджидал приятнейшего вида дядечка с бородкой и в круглых старомодных очках, по виду — типичный профессор-ботаник.

— Знакомьтесь, Сашенька, — пропела Марина, внявшая, наконец, моим настойчивым просьбам не называть меня по имени-отчеству. — Семен Маркович Великович, адвокат Александра Дмитриевича.

«Лихо! — не без восхищения подумала я. — Адвокат быстрого реагирования».

— Нам нужно обговорить один завтрашний визит, — завораживающим голосом сказал Семен Маркович. — А вы, деточка, я знаю, сегодня не обедали. Так не совместить ли нам приятное с полезным?

Таких удивительных голосов я не слышала никогда. В голосе Семена Марковича было все: забота, доброжелательность, достоинство, заинтересованность, интеллигентность… Судьи, если они не глухие, просто обязаны оправдывать всех его подзащитных. Я даже представила себе картинку: входит адвокат в зал судебных заседаний и говорит: «Отпустите его, граждане судьи, он не виноват». И судьи, завороженные его голосом, отпускают, отпускают, отпускают.

— Конечно, — расплылась я в блаженной улыбке. — С удовольствием.

Дальнейшее походило на странный сон или на визит к гипнотизеру. Семен Маркович повез меня в дорогой ресторан, кормил, поил и заговаривал. Я со всем соглашалась. Мы выработали совместную тактику поведения в милиции, точнее, он ее выработал и изложил, а я пришла в полный восторг и пообещала выполнять все его инструкции. Он научил меня, как разговаривать с Васей, то есть с тем, кто меня вызывает (конечно, Семену Марковичу и в голову не могло прийти, что неприятного капитана Коновалова я называю по имени), и как его пугать, и как стоять на своем, и как… Короче, масса полезных советов.

В заключение Великович заверил меня, что давно не получал такого удовольствия от общения и что, хотя погибшую Григорчук очень и очень жалко, он все равно благодарен судьбе за нашу встречу. То есть выходило, что Григорчук задушили не зря, раз мы с Семеном Марковичем получили возможность так душевно отобедать.

Очнулась и только дома. Гипноз проходил, голова болела, а я мучительно пыталась вспомнить, не наговорила ли я, находясь в нирване, лишнего.

Спать я легла с тяжелой головой и чувством разбушевавшейся тревоги. Зато проснулась в нормальном состоянии.