– Почему тогда ты должна из-за этого переживать?

Мадока затруднялась ответить. Сидзука радостно улыбнулась.

– Все же ты меня так бесишь, бабушка!

– Какая она, эта Мио?

– Ну как сказать… Как Красная Шапочка из детской сказки, только подросшая. Она все время в красной шляпке и носила гостинцы бабушке – во всем подходит под образ.

Под таким напором Мадоке пришлось рассказать подробности дела и про эксперимент в Гиндзе. На части с «наказанием» Сидзука украдкой смеялась.

– Не смейся!

– Если над этим нельзя смеяться, то над чем тогда можно?.. Но это сравнение с Красной Шапочкой и правда многое объясняет. То есть можно сказать, что в этот раз Красная Шапочка пришла уже после того, как бабушку съел волк.

– Ага.

– Так или иначе, эти разговоры о Красной Шапочке навевают столько воспоминаний! Я в детстве часто перечитывала эту сказку. Да-да, и, когда ты была маленькой, я тебе тоже читала. Помнишь?

– Да, помню.

– «Красная Шапочка» изначально была устной народной сказкой во Франции. Уже потом этот сюжет взяли за основу Перро и братья Гримм и превратили его в детскую историю. Даже в юридических кругах одно время много о ней говорили.

– Что? «Красная Шапочка» и юристы?

– У сказок во все времена была функция давать детям предостережения. Так, в случае с Красной Шапочкой это что-то вроде «не разговаривай с незнакомцами» или, если говорить прямым текстом, «мужчины – это волки». Однако в то же время были выпущены странные доктрины сторонников Юнга и Фрейда, и они имели популярность. Так, например, они говорят, что тот факт, что в начале сказки девочка сама объяснила волку дорогу к дому бабушки, говорит о том, что бессознательно она желала бабушке смерти. А момент, когда Красная Шапочка, которую проглотил волк, спасается из его живота благодаря охотнику, – символ того, что девочка стала независимой. В моде, конечно, разное бывает, но по прошествии времени свежим взглядом на это смотришь, и иногда так стыдно становится.

– И как эта Красная Шапочка связана с юриспруденцией?

– Было одно дело о нападении на девушку. Адвокат со стороны обвиняемого привел в пример эту теорию. В этом деле жертва сама заранее сказала преступнику, что живет одна, и адвокат настаивал на том, что это значит, что она подсознательно ждала его визита.

– Подожди-ка, что это значит? Как-то неубедительно.

– Адвокаты насильников, как правило, все неубедительны. Но, как я уже говорила, у модных вещей есть своя сила. Так, например, сейчас на нелепых адвокатов, которые несут одну только ерунду, налетает пресса. На ученых-психологов – психиатрия, на общественных критиков – феминистки, на женские журналы – либеральные издания. То ли расцвет, то ли оргия какая-то получается. В довершение всего, эти подозрительные адвокаты, которые называют себя прогрессивными и культурными, создают группировки и даже формируют частные адвокатские конторы. Ну, слова таких адвокатов говорят сами за себя. Они – люди, которые презрительно смотрели на жертву, – то ли сами пострадали от государственного преступления, то ли желают, чтобы всех женщин соблазнил волк. Хотя они просто пересказали теорию Беттельгейма, последователя Фрейда.

– Это случилось в Японии?

– К сожалению, да. Из-за быстрого экономического роста возникло множество проблем в обществе и у каждого отдельного человека. И в юриспруденции был период сомнений в отношении трудовых забастовок и общественного вреда. Судебное разбирательство тоже стало чем-то вроде бесполезного плода этого периода.

– И чем закончилось это разбирательство?

– Ах, да там ничего интересного не было. Ему дали три года тюрьмы, как и просила сторона обвинения.