Но за стеной оказались развалины. Они тянулись вдоль древнего шоссе и нескольких пересекавших его улиц, покрытых, вероятно, тетрашлаком и хорошо заметных в хаосе бетонных плит, битого стекла и ржавой арматуры. Деревья тут тоже были, но подальше – шоссе седлало холм, заросший зеленью. У его подножия располагалась большая площадка, посреди которой, окруженный трехметровыми стенами, переливался и сиял радужный пузырь. Площадка лежала у шоссе, к ней вели несколько подъездов, а по другую ее сторону, врезанное прямо в склон холма, белело здание – фасад с шестью колоннами, без окон, но с провалами дверей.

    «Станция метро, – подумал он, – но мне незнакомая. Оно и понятно – город расширялся, рос… Может, надпись какая сохранилась?»

    – Мы можем подлететь к белому зданию у холма, а после догнать дикарей? – спросил он Хингана. Что-то подсказывало ему, что это будет правильным решением.

    – Нет проблем. – Хинган покосился на Крита, и тот кивнул.

    Скаф ввинтился в воздух, будто артиллерийский снаряд. Площадка с шахтой и силовым экраном стремительно промелькнула внизу, холм вырос до размеров Гималаев, здание приблизилось – обглоданные временем колонны, темные проемы дверей, на треть засыпанные мусором, и полустершаяся надпись на фронтоне. Первое – «П», за ним, пожалуй, «У» и вертикальная палочка, остаток «Л», или «Н», или опять же «П»… Пропуск, и еще две сохранившиеся буквы, «О» и «В»… Потом вроде бы «С» и «К», снова пропуск, и отчетливо различимое «Я»…

    «ПУЛКОВСКАЯ», – прочитал он. Пулковские высоты! Наверное, ветку метро проложили до самого Южного кладбища… А здание станции вполне прилично сохранилось – во всяком случае, не тянет на миллионы лет, да и на десять тысяч тоже. Несколько веков, семь, или восемь, или тысячелетие… Может быть, эта их Эра Взлета началась в двадцать первом веке, да в нем же и закончилась?

    – Ну как, партнер, сориентировался? – спросил Крит.

    – Да. Можем лететь за дикарями. – Он подождал, пока Хинган не развернет машину, и принялся объяснять: – Позади и левее от нас – аэропорт, там садились и взлетали самолеты, прямо по курсу – два небольших города-спутника, Пушкин и Павловск, с парками и царскими дворцами, а слева – южная городская окраина, где я когда-то жил. Купчино, Дунайский проспект, дом сорок, квартира… то есть патмент двадцать девять.

    У него перехватило горло; стыдясь своей слабости, он начал кашлять. Эри привстала, наклонилась к нему, заглянула в лицо – глаза у нее точно такие, как были у его жены, когда он приезжал домой с диализа.

    – А что на холме, Дакар? – Дыхание Эри коснулось его виска. – Там все зеленое, как на плантации «Хика-Фруктов»… Это и есть деревья?

    – Деревья, кусты, трава… впрочем, трава для нас все равно что джунгли Амазонки… Еще там обсерватория. Пулковская обсерватория, в которой трудились астрономы – те, кто изучал Солнце, планеты и звезды.

    Он не успел закончить фразу, как осознал ее важность. Обсерватория! Что-то с ней ассоциировалось, что-то такое, что объясняло произошедшее с ним – может быть, не до конца, не полностью, но связь, безусловно, имелась. Он замер, словно охотник, выслеживающий мысль-добычу, но она уворачивалась и пряталась, никак не желая проявиться, всплыть из глубин подсознания.