Произнося эти слова, император подводил черту под собственными сомнениями, пережитыми за последние две недели, когда он мучительно выбирал претендента на высшую исполнительную должность. Столыпин с его аграрной реформой являлся образцово-показательным провалом как в краткой, так и в долгосрочной перспективе. Реформа Столыпина подразумевала прежде всего, разрушение крестьянской общины, ликвидацию общинного способа управления землей, закрепление наделов непосредственно за хозяевами, передачу земель в полную и неограниченную собственность сельского жителя. На бумаге все выглядело чинно и благообразно. Землей должны были завладеть самые рукастые, да только житейские овраги переиначили весь первоначальный смысл, и рачительных землепашцев быстро вытеснили кулаки. Те сами землю не обрабатывали, отдавая ее в аренду, а деньги и хлеб – в рост. В результате Столыпинской реформы начали стремительно оформляться и набирать силу не работящие середняки, а новые ухватистые лендлорды. Уйдя от мироеда-помещика, столыпинская реформа пришла к мироеду-кулаку. Не случайно Гражданская война особенно горячо полыхала в 1918–1920 годах там, где аграрная реформа Петра Аркадьевича продвинулась наиболее далеко. Повторять этот печальный опыт император не собирался. Но с другой стороны, Столыпин – мужик-кремень. Один его поход в бунтующую толпу чего стоит! И репрессий Петр Аркадьевич не боится. А это именно то, что сейчас понадобится. Твердость и решительность сегодня важнее столыпинского идеализма в отношении «рачительного хозяина», которого пестует «невидимая рука рынка». Нужное направление придадим, идеализм вылечим. А с крестьянами-хозяевами Столыпина поправит мастер артельных дел Балакшин в ранге министра региональной кооперации…

– Итак, Петр Аркадьевич, – вслух продолжил император, – мне нужен председатель Совета Министров, способный сделать из крестьянской России индустриальную и готовый к самым решительным действиям в случае сопротивления реформам, от кого бы оно ни исходило. Можете не спешить и подумать, хотя время не терпит. Но даже если вы откажетесь, мне все равно интересен ваш взгляд заинтересованного человека на затеянные мной перемены, на их необходимость и своевременность.

Столыпин, не веря ушам своим, медленно поднялся и произнес, тщательно подбирая каждое слово:

– Страны, которым наносились сильные удары, показывали живучесть только тогда, когда брались с большой энергией и охотой за дело своего обновления. Любая остановка здесь кажется мне даже опасной. Опасна она потому, что в свойстве нашего русского характера есть известного рода наклонность к промедлению. Никаких пышных фраз я произносить и не желаю, но в данную минуту мне припоминаются слова, сказанные создателем русского флота, все тем же Петром Великим, при котором впервые застучал топор русского строителя на русских верфях. «Промедление времени смерти безвозвратной подобно». Что же касаемо решительности и жестокости…

Столыпин остановился на секунду, задумавшись над второй частью предложения императора о самых решительных действиях в случае сопротивления, затем вздохнул и уже твердо продолжил:

– Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. Когда дом горит, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете. Этот порядок признается всеми государствами. Нет законодательства, которое не давало бы права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней; которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права.