|
Я сотни раз видел государя, в том числе когда он был еще наследником. Я не знаю, что с ним случилось за последние три месяца, но это абсолютно другой человек… Прежней осталась только внешность… Хотя нет… Глаза тоже незнакомые, колючие… И вот что удивило и напугало – он знал все наперед… Понимаете, он знал, что́ я скажу, когда я только рот открывал… И я первый раз испугался…
– Но, простите, чего? – Всю мою карьеру я общался с царями, не меньше десятка раз – с Николаем Александровичем, а сейчас понял, что теперь говорю с помазанником Божьим, и мне сразу стало ясно, почему немецкие врачи поставили такой диагноз: он действительно не от мира сего… – Плебисцит, – медленно произнес генерал Озеров это слово, как будто пробуя его на зуб, – Господи, древнеримскую традицию тащить в нашу берлогу… Он действительно сумасшедший… – Может, он и сумасшедший, но за те права, которые он уже предоставил плебсу, его будут носить на руках… А теперь еще и плебисцит… Да, кстати, он настаивает, чтобы армия тоже принимала участие в голосовании. – Господи, – закатил глаза командир преображенцев, – это же попрание всех устоев! Еще Николай Первый провозгласил, что армия – вне политики. – А вот теперь Николай Второй говорит: если вы не интересуетесь политикой, политика обязательно заинтересуется вами. И гвардией действительно сто лет подряд вертели как хотели, именно политики, причем далеко не всегда – отечественные. Так что и здесь он прав… – Георгий Иванович, – Озеров остановил коня и внимательно посмотрел в глаза Бобрикову, – ты же не все мне рассказываешь… Что еще? – А еще он пожал мне руку, – с остекленевшими глазами медленно почти прошептал командир дивизии. – И что? Что было дальше? – А дальше, Сергей Сергеевич… дальше я вам ничего рассказывать не буду, а то вы сочтете, что я тоже сошел с ума…
Понедельник – день тяжелый
Первый день недели – традиционно тяжелый. Последний понедельник января 1901 году этому правилу полностью соответствовал. Вчерашнее казалось кошмарным сном. Воскресные «гуляния» прошли с ярко выраженным запахом пороха и привкусом крови. Застреленных и задавленных только на Дворцовой площади – более сотни. И это оказалось только началом. В отместку за стрельбу по толпе по городу буквально прошлась «коса народного гнева», сметая с улиц городовых и околоточных. Свидетели отмечали по горячим следам великолепное владение оружием среди «народных мстителей», отменно поставленное взаимодействие и знание тактики боя в городе. Полиция столицы за полдня лишилась более трети своих сотрудников, уцелевшие самоустранились, предпочтя английскую доктрину «мой дом – моя крепость». На бесхозные улицы хлынули мародеры. Помимо царских запасов Зимнего дворца в Петербурге насчитывалось больше пятисот винных складов и погребов. Они и стали следующим объектом выражения народного гнева. Все происходило быстро и по-военному четко: сначала профессионально ликвидировалась охрана, вскрывались хранилища, а затем начиналась месть буржуям за народные страдания в виде разгрома и разграбления с попутным распитием. Ближе к вечеру очаги поголовного пьянства начали сливаться в единое море анархии и насилия. Возмущение и боль от утренней трагедии одних людей непостижимым образом переплетались с головокружением от алкоголя и вседозволенности у других, а также с планомерной экспроприацией экспроприаторов, проводившейся у третьих по заранее утвержденному плану. Намерения обуздать беспредел разбивались об обстоятельства непреодолимой силы. |
