– Господин полковник, не желаете ли шампанского? – театрально громко спросил хозяин всего этого богатства. – Если не ошибаюсь – это из разгромленных елисеевских складов. Не управляемся мы с мародерами… Ваших подчиненных с минуты на минуту доставят, и вы можете быть свободны! Сам император о вас хлопотать изволил…

– Вы разговаривали с его величеством?

– Как сейчас с вами. И знаете – он меня убедил… Нет, не в своей правоте, тут все ваше политическое управление бессильно. Он меня убедил в том, что закат солнца и наступление сумерек не остановить введением военного положения… Солнце не слушается команды «Солнце! Встать!». И это крайне прискорбно…

– Вы все-таки не послушались меня и сделали по-своему? – то ли спросил, то ли резюмировал Юденич. – И зачем, спрашивается, нужна была эта бессмысленная стрельба в центре города? Кому она принесла пользу?

Генерал усмехнулся, схватил за горлышко первую попавшуюся бутылку и грузно опустился в кресло.

– Стрельба никому не может принести пользу, полковник, – сказал он, аккуратно нацеживая в бокал ароматную жидкость. – Стрельба предотвращает хаос и устанавливает монополию на насилие. Если бы не мои гвардейцы – от Зимнего дворца остались бы руины… И кто бы тогда за это отвечал?

– А может, лучше руины, чем трупы?

– Вы не понимаете, Юденич, вы ни черта не понимаете! – генерал, кряхтя, поднялся на ноги, сделал несколько неверных шагов и уперся бокалом в грудь полковника. – Выпьем за ваше искреннее заблуждение… не чокаясь…

– Но позвольте, Георгий Иванович!..

– Не поз-во-лю, – тихо и твердо произнес Бобриков, – потому что вы с его величеством даже не представляете, какого джинна выпускаете на волю, какой ящик Пандоры изволите открывать! Вы хотите уравнять в правах тех, кого пороли на конюшнях, с теми, кто их порол? Хотите, чтобы за одним столом сидели те, кого еще вчера покупали-продавали, как борзых, и те, кто ими торговал? Думаете, что сейчас организуете Советы, проведете плебисциты, уничтожите сословные привилегии и все? И плебеи нам сразу простят то, что мы с ними делали до этого сотни лет? Окститесь, полковник… Я рад, что в воскресенье хоть немного проредил это быдло, и надеюсь, что не увижу своими глазами триумф Хама… А вы, так и быть – пробуйте, мешать не буду… Не хотите пить – черт с вами, тогда слушайте: три полка гвардии – Преображенский, Семеновский и Измайловский – совершили дневной форсированный марш до Кронштадта и обратно и были отправлены на отдых, однако офицеры не пожелали расходиться после объявления того приказа, который вы мне доставили на прошлой неделе. Офицерское собрание, на котором я имел честь присутствовать, превратилось в митинг. Было жарко. Чуть не дошло до прискорбного мордобоя. Одна часть заявила о готовности подчиниться приказу императора, другая – о готовности присягнуть Временному правительству. Большая часть покинула расположение, заявив о желании подать в отставку. Так что поздравляю ваше управление с первым сомнительным политическим успехом – гвардия практически перестала существовать… Порядок в городе пока еще обеспечивают Финляндский и Павловский полки… Ну, как обеспечивают – пьют, черти. Поддерживающие Временное правительство забаррикадировались в казармах Павловского полка на Миллионной и объявили, что подчиняются только распоряжениям господина Витте или великого князя Владимира Александровича. Поддерживающие императора распущены по домам. У меня все… Вопросы будут?

– Только один. А вы, Георгий Иванович, к какой части относитесь?

– К четвертой, полковник! Я не могу поддерживать разрушение вековых традиций, чем вы сейчас занимаетесь, и не хочу выступать против помазанника Божьего, в каком бы состоянии он ни находился… А в том, что он именно помазанник Божий, я убедился лично, – неожиданно перешел на шепот Бобриков.