Он относился к ней с той безудержной лаской, которая должна была компенсировать жесткость, необходимую на службе. Проявление нежности было убежищем от ужасов Гражданской войны, начавшейся для него после революции, но так никогда и не закончившейся. Любовь к маленькому родному человечку не давала окончательно зачерстветь, осатанеть, превратиться в бездушную функцию, придаток государственного механизма, сконструированного им самим. Поэтому он всегда находил время, чтобы черкнуть хотя бы несколько слов объекту своего обожания: «Здравствуй, моя воробушка! Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко».

В ворохе разноцветных воспоминаний новогодней игрушкой среди мишуры остался день рождения дочки в феврале 1932 года, когда ей исполнилось шесть лет. Справляли на квартире в Кремле – было полно детей. Ставили детский концерт: немецкие и русские стихи, куплеты про ударников и двурушников, украинский гопак в самодельных национальных костюмах, сделанных из марли и цветной бумаги. Приемный сын Артем Сергеев, накрытый ковром из медвежьей шкуры, стоя на четвереньках, изображал медведя, кто-то читал басню Крылова. Публика неистовствовала. По стенам были развешены детские стенгазеты и рисунки. А потом вся орава – и дети, и родители – отправились в столовую. Генеральный секретарь принимал в действе самое живое участие: декламировал стихи, пел, исполнял желания… Все это врезалось в память навсегда, и она сейчас закручивала, захватывала и несла императора в свою спираль времени, превращая в безвольного мемориального послушника.

Присутствующие в библиотеке журналисты, как, впрочем, и сопровождающая девочек Мария Федоровна, не ведали, какие бури бушуют в душе императора. Появившись в проеме распахнутой двери, он вдруг застыл, как очарованный странник, долгую минуту стоял неподвижно, удивленно моргая. Потом на щеках монарха проступил румянец, в глазах зажегся лукавый огонек, и, одернув мундир, он совершенно неожиданно, почти строевым шагом подошел к смутившимся княжнам и вполне серьезным тоном торжественно отрапортовал:

– Ваши императорские высочества! Во вверенном мне государстве в настоящее время производится расчистка авгиевых конюшен, вытряхивается пыль, выметается мусор, вылавливаются и изолируются хулиганы. Не хватает заботливых женских рук, поэтому очень надеюсь на вашу помощь. Разрешите присесть и присутствовать?

Из троих смущенных девчонок первой сориентировалась старшая. Зардевшись, как маков цвет, она потупила глаза и тихо, почти про себя прошептала:

– Разрешаем.

Сестры молчали и с интересом наблюдали из-под длинных ресниц за развитием ситуации.

Получив разрешение, император присел на краешек стула и тихо скомандовал:

– А теперь, сударыни, все, кто хочет помочь, – бегом ко мне!

Радостно взвизгнув, девчонки, довольные оказанным вниманием и тем, что можно наконец подвигаться, рванулись к монарху и живо забрались на колени, победно оглядывая библиотеку с новой позиции. Малышку, сползающую осторожно и кряхтя с высокого кресла, император подхватил на руки и усадил на плечи. Теперь он выглядел, как новогодняя елка, обвешанная живыми игрушками, копошащимися и усаживающимися поудобнее.

– Где ты был так долго? – требовательно спросила средняя, Татьяна.

– О! Это длинная история, – сделал большие глаза император, – устраивайтесь, я расскажу вам все по порядку…

Только после этого он обратил внимание на остальных присутствующих в библиотеке репортеров, с восторгом разглядывающих приватную сцену из царской домашней жизни.