– Но ведь я могу.

– Конечно. Ну-ка скажите им, кто вы такой. Стоит вам только признаться, и вы больше не свидетель. Ни один законный суд Земли не признает вашего брата.

– Значит, вы передумали? – заметил Р. Дэниел.

– Что передумал?

– Вчера в столовой вы сказали, что их не нужно арестовывать. Вы сказали, что, коль скоро я помню их лица, их можно арестовать в любой момент.

– Верно, сказал глупость, – признался Бейли. – Я просто обалдел тогда. Это невозможно.

– Даже из психологических соображений? Они ведь не знают, что у нас нет доказательства их причастности к заговору.

– Слушайте, – произнёс, нервничая, Бейли, – через полчаса сюда из Вашингтона прибудет доктор Джерригел. Вы можете подождать, пока я с ним поговорю? Можете?

– Я подожду, – сказал Р. Дэниел.

Энтони Джерригел оказался аккуратным и весьма вежливым человеком среднего роста, и по его виду никак нельзя было сказать, что имеешь дело с лучшим знатоком роботехники на Земле. Он опоздал почти на двадцать минут и стал приносить свои глубокие извинения. Побледневший от томительного ожидания, Бейли не очень-то вежливо отмахнулся от его извинений. Он проверил, оставлена ли за ним комната для совещаний «Д», подтвердил распоряжение о том, чтобы в течение часа их никто не беспокоил, и повёл доктора Джерригела и Р. Дэниела через коридор по трапу к двери одного из кабинетов, защищённый от лучей подслушивателя.

Прежде чем приступить к делу, от тщательно проверил изоляцию стен, прислушиваясь к низкому гудению пульсометра, который он держал в руке. Малейшее изменение тона пульсометра указывало бы на нарушение защитной оболочки. Он направил его также на потолок, пол и – особенно тщательно – на дверь. Изоляция была в полном порядке.

Доктор Джерригел слегка улыбнулся. Он производил впечатление человека, который никогда не улыбается более, чем слегка. Одет он был с аккуратностью, которую не назовёшь иначе, как педантичной. Его седые волосы были зачёсаны назад, а румяное лицо, казалось, было только-то вымыто. Он сидел, чопорно выпрямив спину, будто ещё в детстве от постоянных материнских наставлений о том, как надо сидеть, его хребет навсегда принял это положение.

– Начало довольно устрашающее, мистер Бейли, – сказал он.

– Дело серьёзное, доктор. Мне нужны сведения о роботах, которые можете дать, пожалуй, только вы. Всё, о чём мы будем здесь говорить, является государственной тайной, поэтому власти надеются, что, покинув это помещение, вы забудете, о чём здесь шла речь.

Бейли взглянул на свои часы.

Лёгкая улыбка мгновенно слетела с лица эксперта по роботехнике.

– Позвольте объяснить, почему я опоздал. (Это, видимо, не давало ему покоя.) Я решил не лететь самолётом. Я подвержен воздушной болезни.

– Очень жаль. – Бейли последний раз взглянул на пульсометр и, убедившись, что точность установки его не изменилась и что он работает нормально, отложил прибор в сторону и сел.

– Точнее сказать, я начинаю нервничать. Лёгкий приступ агорафобии. Так, ничего особенного, но факт есть факт. Вот я и решил добираться экспрессами.

– Агорафобия? – с внезапным интересом переспросил Бейли.

– У меня это прозвучало серьёзней, чем следовало бы, – поспешно сказал эксперт. – Такое чувство вы испытываете в самолёте. Вам когда-нибудь приходилось летать, мистер Бейли?

– Несколько раз.

– Тогда вы меня поймёте. Это – ощущение, будто вокруг вас ничего нет, будто от пустоты, от воздуха вас отделяет тонкая полоска металла. Ужасно неприятно.

– Значит, вы ехали экспрессом?

– Да.