— Так и есть! Я же за них ответственность несу, — Абрамыч сокрушенно покачал головой. — Но я не сплоховал, бросился к ближайшему вагону, проводников выдернул и на вокзал отправил. Еще велел «неотложку» вызывать. Парень-то совсем плох был. Ну потом все завертелось. Народ набежал: нашего брата вокзального поменьше, зевак побольше. Из шестого вагона доктор прискакал, начал распоряжения отдавать. Парнишку на перрон выволокли, на земле разложили, кто-то ему под голову портфель подложил. Говорят, голова должна высоко лежать. Доктор у кого-то бельишко чистое вытребовал, заткнул рану, а нас с Нефедом в вагон отправил, посмотреть, не требуется ли еще кому-то помощь. А как туда без милиции идти? Страхово. Вдруг душегубы еще там?

— Не трынди, Абрамыч, никто нас идти туда не заставлял. Да и Ремизов, милиционер станционный, одновременно с доктором пришел. Он в вагон и заходил, а мы только так, одним глазком заглянули.

Гудко стоял в стороне и удивлялся терпению Супонева. Он внимательно слушал рассказ носильщиков, чересчур длинный и не во всем полезный, но ни разу их не перебил, не поправил и не попросил говорить только по существу. Начальник вокзала — и тот едва сдерживался, чтобы не отчитать подчиненных за чрезмерную театральность и излишние детали. Супонев же, дождавшись, когда поток красноречия носильщиков иссякнет, принялся задавать дополнительные вопросы, причем на большую часть вопросов ответы, по мнению старшего лейтенанта Гудко, он уже получил, а на остальные у носильщиков ответов попросту не было.

Кто первым подошел к раненому? Мог ли он говорить? Как отреагировал на крик пассажир, чей багаж везли на телеге носильщики? Что он говорил? Была ли его реакция адекватной? Кто находился на перроне? Кто стоял у ларька с мороженым? Ходили ли по перрону торговки? Что увидели носильщики, заглянув в вагон? Заглядывал ли туда кто-то из зевак? И так до бесконечности: кто стоял справа от ларька, кто шел навстречу, как быстро подошли проводники? Кто? Что? Где? Куда? Дотошность Супонева могла кого угодно вывести из себя, и носильщики не стали исключением. Спустя двадцать минут они начали медленно «закипать».

— Послушайте, товарищ милиционер, — первым не выдержал Нефед, идея первенства его уже явно не прельщала.

— Следователь, — поправил его Супонев.

— Чего? — не понял Нефед.

— Товарищ следователь, — повторил Супонев.

— Да хоть черт лысый, — не сдержался Нефед. — Мы с Абрамычем тут с шести утра, а завтра снова на смену. Отпустите нас с миром, товарищ следователь. Вашим вопросам конца-края нет.

— Конечно, конечно, — Супонев будто и не думал о том, что люди могут устать. — Отдохните, а завтра жду вас в Управлении для продолжения беседы, — и, повернувшись к начальнику вокзала, добавил: — Боюсь, на завтрашний день вам придется подыскать кого-то на замену. Следствие ждать не может. Надеюсь, вы отнесетесь к моей просьбе с пониманием.

— Разумеется, — поспешил согласиться начальник вокзала. Ему и самому не терпелось закончить с допросом. — Теперь мы можем идти?

— Носильщики пусть идут, — Супонев кивком отпустил носильщиков. — А вы останьтесь. К вам у меня тоже есть вопросы.

Абрамыча и Нефеда точно ветром сдуло. Начальник вокзала тихонько застонал, но отказаться от беседы не посмел. Гудко еще пару минут наблюдал за следователем, затем вернулся в вагон. На вокзале они провели около двух часов, после чего следователь Супонев отдал приказ возвращаться в Москву.

Дома Гудко быстро поел и завалился спать, полагая, что следующий день принесет много беготни и ночные посиделки только навредят работе.