Изменить размер шрифта - +
  Жалею,  что  не  взяла  ножа.  Шепчу:
"Погоди!.." А он, солдат этот, уже приставил к горлу мне штык. Я говорю  ему
шепотом: "Не коли, погоди, послушай, коли у тебя душа  есть!  Не  могу  тебе
ничего дать, а прошу тебя..." Он опустил ружье и также шепотом говорит  мне:
"Пошла прочь, баба! пошла! Чего тебе?" Я сказала ему, что  сын  у  меня  тут
заперт... "Ты понимаешь, солдат, - сын! Ты ведь тоже чей-нибудь сын, да? Так
вот посмотри на меня - у меня есть такой же, как ты, и вон он где!  Дай  мне
посмотреть на него, может, он умрет скоро... и, может, тебя завтра  убьют...
будет плакать твоя мать о тебе? И ведь тяжко будет тебе умереть, не взглянув
на нее, твою мать? И моему сыну тяжко же. Пожалей же себя и его,  и  меня  -
мать!.."
     Ох, как долго говорила я ему! Шел дождь и мочил нас. Ветер выл и ревел,
и толкал меня то в спину, то  в  грудь.  Я  стояла  и  качалась  перед  этим
каменным солдатом... А он все говорил: "Нет!" И каждый раз,  как  я  слышала
его холодное слово,  еще  жарче  во  мне  вспыхивало  желание  видеть  того,
Аркадэка... Я говорила и мерила глазами солдата - он был маленький, сухой  и
все кашлял. И вот я упала на землю перед ним  и,  охватив  его  колени,  все
упрашивая его горячими словами, свалила солдата на землю. Он упал  в  грязь.
Тогда я быстро повернула его лицом к земле и придавила его  голову  в  лужу,
чтоб он не кричал. Он не кричал, а только все барахтался, стараясь  сбросить
меня с своей спины. Я же обеими руками втискивала его голову глубже в грязь.
Он и задохнулся... Тогда я бросилась к амбару, где пели поляки. "Аркадэк!.."
- шептала я в щели стен. Они догадливые, эти поляки, - и, услыхав  меня,  не
перестали петь! Вот его глаза против моих. "Можешь ты выйти отсюда?" -  "Да,
через пол!" - сказал он. "Ну, иди же". И вот четверо их вылезло из-под этого
амбара: трое и Аркадэк мой. "Где часовые?" - спросил Аркадэк. "Вон лежит!.."
И они пошли тихо-тихо, согнувшись к земле. Дождь шел, ветер выл  громко.  Мы
ушли из деревни и долго молча шли лесом. Быстро так шли. Аркадэк держал меня
за руку, и его рука была горяча и дрожала.
     О!.. Мне так хорошо было с ним, пока  он  молчал.  Последние  это  были
минуты - хорошие минуты моей  жадной  жизни.  Но  вот  мы  вышли  на  луг  и
остановились. Они благодарили меня все четверо. Ох, как они  долго  и  много
говорили мне что-то! Я все слушала и смотрела на  своего  пана.  Что  же  он
сделает мне? И вот он обнял меня и сказал так  важно...  Не  помню,  что  он
сказал, но так выходило, что теперь он в благодарность за то,  что  я  увела
его, будет любить меня... И стал он на колени предо мной, улыбаясь, и сказал
мне: "Моя королева!" Вот какая лживая собака была это!.. Ну,  тогда  я  дала
ему пинка ногой и ударила бы его в лицо, да он отшатнулся и вскочил. Грозный
и бледный стоит он предо мной... Стоят и те трое, хмурые все. И все  молчат.
Я посмотрела на них... Мне тогда стало - помню  -  только  скучно  очень,  и
такая лень напала на меня... Я сказала им: "Идите!" Они, псы, спросили меня:
     "Ты воротишься туда, указать наш путь?" Вот какие подлые! Ну,  все-таки
ушли они.
Быстрый переход