Изменить размер шрифта - +

         Соблазном постланное ложе

         Ты отчей сени предпочла.

         Своими чудными очами

         Тебя старик заворожил,

         Своими тихими речами

         В тебе он совесть усыпил;

         Ты на него с благоговеньем

         Возводишь ослепленный взор,

         Его лелеешь с умиленьем —

         Тебе приятен твой позор;

         Ты им в безумном упоеньи,

         Как целомудрием, горда —

         Ты прелесть нежную стыда

         В своем утратила паденьи…

         Что стыд Марии? что молва?

         Что для нее мирские пени,

         Когда склоняется в колени

         К ней старца гордая глава,

         Когда с ней гетман забывает

         Судьбы своей и труд и шум,

         Иль тайны смелых, грозных дум

         Ей. деве, робкой, открывает?

 

Но в такой великой натуре любовь может быть только преобладающею страстию, которая в выборе не допускает никакого совместничества, даже никакого колебания, но которая не заглушает в душе других нравственных привязанностей. И потому блаженство любви не отнимает в сердце Марии места для грустного и тревожного воспоминания об отце и матери.

 

         И дней невинных ей не жаль,

         И душу ей одна печаль

         Порой, как туча, затмевает:

         Она унылых пред собой

         Отца и мать воображает;

         Она, сквозь слезы, видит их

         В бездетной старости, одних,

         И, мнится, пеням их внимает…

         О, если б ведала она,

         Что уж узнала вся Украина!

         Но от нее сохранена

         Еще убийственная тайна.

 

Нам скажут, что в действительности это было не так, ибо Матрона ненавидела своих родителей и клялась вечно «любыты и сердечне кохаты Мазепу на злость ее ворогам». Но ведь в действительности-то родители Матроны патовали ее… Понятно, почему Пушкин решился поэтически отступить от «такой» действительности…

 

Но нигде личность Марин не возвышается в поэме Пушкина до такой апофеозы, как в сцене ее объяснения с Мазепою – сцене, написанной истинно шекспировскою кистью. Когда Мазепа, чтоб рассеять ревнивые подозрения Марин, принужден был открыть ей свои дерзкие замыслы, она все забывает: нет больше сомнений, нет беспокойства; мало того, что она верит ему, верит, что он не обманывает ее: она верит, что он не обманывается и в своих надеждах… Ее ли женскому уму, воспитанному в затворничестве, обреченному па отчуждение от действительной жизни, ей ли знать, как опасны такие стремления и чем оканчиваются они! Она знает одно, верит одному, – что он, ее возлюбленный, так могущ, что не может не достичь всего, чего бы только захотел.

Быстрый переход