Теперь она понимала, что тут была замешана «большая политика»: Майкл Э. Трент был особо важной персоной, и то, что его дочь училась в Визель-Кампе, прибавляло школе дивидендов. Правда, однажды мистер Робинсон, директор школы, все-таки вызвал ее к себе и сказал, что если она немедленно не изменит свое поведение, он не только позвонит ее отцу, но может даже поставить вопрос об исключении.

Бруни в ответ ухмыльнулась ему в лицо и, поигрывая пуговкой на блузке, поинтересовалась:

— Да?! А если я сейчас эту блузочку расстегну?.. И выскочу отсюда в слезах, и начну всем жаловаться, что ты меня исключить хочешь, потому что я с тобой спать отказалась? Что тогда?! Ну-ка!

Наступила короткая пауза. Бруни ждала, что директор сейчас закричит, стукнет кулаком по столу… Но он, неожиданно для нее… стушевался. В глазах его промелькнуло нечто похожее на испуг, он уставился в лежащие на столе бумаги и, не глядя на нее, сказал:

— Ладно… Иди и больше так не делай! — при этом не уточнив, что именно она должна не делать — может, блузки другие носить?

На самом деле Бруни была бы только рада, если бы Робинсон исключил ее или хотя бы позвонил отцу. И чтобы отец приехал. А когда он приедет, то разберется — и поможет, и спасет, и заберет ее отсюда!

Он, действительно, приехал, но тогда, когда все стало уже совсем плохо… и слишком поздно.

Глава восьмая

Из Вены они уехали через несколько дней. Бруни никому бы в жизни не сказала, что одной из причин было то, что ей очень не хотелось снова где-нибудь столкнуться с Катрин. Понятно, конечно, что в миллионном городе шансы ничтожны, но одна мысль о том, что эта стерва где-то здесь, в Вене, портила настроение.

Но если бы дело было только в этом, она бы не уехала — назло самой себе осталась. Была и еще одна причина: впервые после долгого перерыва ее тянуло в мастерскую — не терпелось начать делать лозу. В один прекрасный день, открыв утром глаза, Бруни словно воочию увидела ее перед собой: с темно-зелеными резными листьями, с розовыми цветами — не отдельными цветками, а гроздьями по три-четыре штуки — и коричневым стволиком.

Так что приехав, она не стала даже никому звонить, чтобы не отвлекали. Вместо этого на неделю заперлась в мастерской и выползала оттуда только вечером, чувствуя себя какой-то фабрикой по производству листьев — их предстояло сделать чуть ли не тысячу — и малиново-розовых цветов с белыми серединками.

Сил еле хватало на то, чтобы поужинать, а потом поплескаться в бассейне и залечь на тахте перед телевизором. Даже сообщения на автоответчике слушать было лень.

Чем занимался целый день Филипп, Бруни понятия не имела. Но когда вечером она звонила ему и приглашала вместе поужинать, больше не выпендривался — приходил, грел еду и раскладывал на две тарелки. Кивал, когда она что-то говорила, иногда хмыкал — казалось, слушает вполуха, но Бруни уже убедилась, что все, что надо, он прекрасно слышит. И даже не отказывался после ужина поплавать с ней в бассейне, делая вид, будто его не колышет, когда она разгуливает перед ним в чем мать родила. Колышет, еще как колышет!

В понедельник вечером Бруни обозрела разложенные на столе листья и цветы, убедилась, что все, что сделано, сделано хорошо — и решила устроить себе выходной. Посему во вторник с утра она занялась автоответчиком.

Как выяснилось, там накопилось полно сообщений.

И от мамаши — ей хотелось знать, приедет ли Бруни к отцу на Рождество, и от Рея — он доделал каркас лозы, и от Гарольда — судя по трем сообщениям, ему явно не хватало «вторничного тенниса».