Несмотря на всю опасность нашего положения, мы с Веркой смотрели на стол, как завороженные. Но Пирумов уже, похоже, решил прекратить демонстрацию.

— Все, — решительно заявил он, прихлопнув ладонью по столу, — пора заканчивать собираться. А то что-то заболтались мы. Верочка, деточка, помоги.

Только тут я заметил на полу три здоровенных раскрытых чемодана, уже до половины заполненных. Верка, как сомнамбула, подошла к столу и под руководством адвоката довольно быстро уложила туда же остальное. Когда замки защелкнулись, Лев Сергеевич потер довольно руки и обернулся к Николаше, который так и стоял за его спиной с направленным, главным образом, на меня автоматом.

— Что ж, давай, Коленька, закругляйся и пошли. Опоздаем на поезд.

Я не знал, что конкретно стоит за этим «закругляйся», но в целом догадывался. Коленька криво ухмыльнулся, шагнул вперед, и в его правой руке возник огромный кривой тесак типа мексиканского мачете. Верка тихо завыла от страха и попятилась, а адвокат скорбно поджал губы и даже открыл рот, возможно, желая произнести нам последние напутственные слова, но не успел. Человек-сугроб левой рукой ухватил его за редкие волосенки на затылке, дернул голову назад и, как режут баранов, полоснул ножом по запрокинутому горлу.

Мне многое пришлось повидать в жизни, но когда черная дымящаяся кровь так ничего и не успевшего понять стряпчего хлынула на ковер буквально в нескольких шагах, меня настолько замутило, что я зашатался. Верку вырвало, а ее братик, небрежно отодвинув ногой крайний чемодан, чтоб не запачкался, процедил с усмешкой:

— Экие вы нежные... вольняшки.

И я вдруг увидел, что его погасшие, казалось, навсегда глаза светятся особым светом, виденным мною только несколько раз в жизни: когда приходилось брать маньяков и серийных убийц. Автомат, висящий у него на плече, все еще целился в меня, поэтому я боялся шевельнуться. Но Николаша приказал:

— Ты бери два чемодана, Верка один, дамам послабление, — помедлил и снова усмехнулся: — А дед пусть отдыхает. Ишь чего захотел — семьдесят процентов...

Мы спускались гуськом по плохо освещенной лестнице. Время давно перевалило за полночь, и надежды встретить соседей практически не было. Да если б и встретили — я хорошо отдавал себе отчет, что шансов у нас никаких: этот параноик начнет стрелять при первой же попытке сделать любое движение в сторону. На улице у подъезда стояли «жигули» четвертой модели, и Николаша, не сводя с нас глаз, достал ключи, отпер заднюю дверцу и буркнул:

— Загружайте.

Я понял, что в нашем распоряжении остались считанные секунды. Как только чемоданы окажутся в машине, мы станем ему уже совсем не нужны. И никто, скорее всего, даже не услышит нескольких похожих на хлопки выстрелов. План, родившийся сейчас в моей бедной голове, был не слишком хорош, но имел одно важное достоинство: он был единственным. Прижав чемодан к груди на манер щита, я собирался броситься на врага — а там будь что будет.

— Быстрее, — нетерпеливо мотнул дулом автомата Николаша, я взялся за ручку чемодана, и в этот момент раздался тот самый хлопок, которого я страшился.

«Верка!» — мелькнуло в голове. Но Верка стояла рядом, никуда не падая. Зато почему-то падал Николаша. Кренясь все больше набок, он с изумленным лицом заваливался на борт «четверки», а прямо посреди лба у него зияла большая темная дырка. Еще два раза хлопнуло, тело Коленьки дернулось в конвульсиях и рухнуло на асфальт.