Глава 25 Правила есть безусловная условность

Система Маленькой-Хайгона. Станция Маленькая. Пашка.

Продолжение.

И почти ничего не понял, конечно. Слишком уж там было много всяких специальных медицинских слов, жутко умных и жутко сложных. Но главное уяснил — не наркотик это. Что-то там было про выстилание стенок сосудов. И армирование. Их же, стенок то есть. Какой-то витаминный комплекс ударного действия… что-то про стволовые клетки еще. Или про зародышевые? Короче, что-то жутко полезное для здоровья. Главное, что про наркотики там ни слова не было, и в реестр ограниченных к применению оно тоже не входило. Просто какая-то редкая медицинская штучка, и все. Вряд ли может быть слишком уж опасной, если имеется в стандартной интернатовской аптечке. Надо Жанке — ну, значит, надо. Достанем, делов-то. Замочек на этой аптечке —против честных людей, не замочек и был.

Антиблюйки она уже перед самым стартом пила, вялая такая, заторможенная, на себя не похожая совсем. Он еще удивился, что две упаковки выпотрошила, обычно одной-двух капсул вполне хватает даже взрослому. А потом добавила еще что-то из безыгольного иньектора прямо через комбез, зевнула, устроилась в кресле — и попросила не будить.

Спокойненько так.

Все она про себя знала. Давно уже. Потому и подготовилась заранее.

Сколько ей было тогда, ну, узнала когда? Шесть? Нет, наверное, даже меньше шести, первую практику проходят как раз перед школой. Ей тогда повезло — Пашка, когда догадываться только начал еще (ну это ему тогда казалось, что он умный такой и сам догадался, что справка Жанкина липовая), отыскал тот случай во внутреиинтернатовском новостном архиве. Ну чтобы окончательно убедиться: ага, липовая. И убедился, чего уж.

Несколько малолетних дур с ее потока перед самым полетом отравилось какой-то домашней консервированной экзотикой. Проявилось почти сразу после старта, на орбите их ссадили, накачали лекарствами и отправили вниз. На всякий случай всем, конечно же, поставили нулевую под вопросом — с переаттестацией по достижению совершеннолетия. Или раньше — при изъявлении желания. Обычная процедура, все и везде так делают.

Три мелкие дуры оказались дурами как есть, потребовали переаттестацию через месяц. И получили ее. И потеряли великолепную отмазку от всех внепланетных практик — ну, дуры, что с них и взять? Четвертая ничего требовать не стала — и справку о предполагаемой инвалидности сохранила. И приобрела репутацию умненькой и расчетливой стервочки, которая далеко пойдет. И улыбалась потом, отвечая лишь загадочным приподниманием бровей на все подначки по поводу мнимости ее заболевания: думайте, мол, как хотите, а я помолчу. Как же она могла улыбаться — потом, как она вообще могла улыбаться, ведь она-то — знала…

А еще она знала нас — вот что подумал Пашка, когда Теннари вернулся и погнал его из стыковочного тамбура обратно в салон.

Она знала нас — и она нас боялась, думал Пашка с какою-то странной отстраненностью оглядывая с жадным сочувствием шушукающихся по углам одногруппников. Вот именно этого и боялась, этих сочувственно-снисходительных рож, этих самодовольно-жалостливых взглядов, пересудов вот этих. «Ах, она, бедненькая, ах, она несчастненькая! Ах, как же ей не повезло!» И с тайной радостью% хорошо, что не у меня...

Наверное, она тогда и выдержала-то только потому, что рожи эти наши как наяву увидала. И решила — нет уж! Не будет вам такой развлекаловки. Обломайтесь. Можете считать ее ленивой, продуманной и слишком умной или, наоборот, наглой дурой — можете считать ее вообще кем угодно. Только вот инвалидом — шалишь. Не можете.

Не позволит.

У нее было почти три месяца до их возвращения с практики.