– Чего тебе надо, Степан? Ведь русскую кровь ты льёшь понапрасну! Смирись! Куда прёшь, как медведь, на рожон?! – воскликнул князь.

Разин громко, отрывисто захохотал.

– Медведей страшишься?! Не я пру, князь Семён. Народ прёт, а я подпираю. Не будь я атаманом – другого найдут. Довели вы, бояре, всю Русь – ажно плакать не может. Все слёзы повысыхали, как летом трава в степи... А ты, князь, видал, как степи сухие горят? Искру брось – и пойдёт полыхать... Так то нынче народ загорелся.

– А ты будь умнее, Степан; ты сам их уйми, – сказал Львов. – Народ ведь как стадо. Себе не к добру он мятётся, себя не жалеет. Хоть ты бы его пожалел! Ведь силу нашлют на вас...

Степан от души засмеялся.

– И ты шёл то силой. Силу вёл на меня. А что вышло? Где битва? Где кровь? Вот то то! Где люди, князь, там и сила моя! – с торжеством сказал Разин. – Ведь нет на Руси людей, кому жить хорошо. Вам, боярам, житьё – так вы ко мне не придёте!..

– А ты мыслишь, народу добра промышляешь? – спросил князь Семён.

– Добра! – вызывающе бросил Разин.

– Гордыня в тебе играет, Степан, – возразил воеводский товарищ. – Прошлый год говорил, что Корнилу ты хочешь свернуть...

– И свернул! – подтвердил Степан.

– И Войско Донское подмять под себя?

– Что ж, подмял! – согласился Разин.

– И сел бы себе на Дону, да и правил казацким войском! Чего ты державу мутишь?! Век ратный у нас. Нам тесно без моря. Со шведом войны не минуешь. С турками, крымцами биться не миновать. А придёт война, ты себя показал бы большим атаманом... Султана побьёшь – и бояре поклонятся низким поклоном и сам государь всему Войску Донскому волю дарует! – убеждал воеводский товарищ.

– Какую там волю, князь! – оборвал его Разин. – Ты словно дитё! Бояре глядят, как бы нам воевод посадить, а ты – волю!»

В конце июня полковник Дзинковский писал Ромодановскому (Крестьянская война. Т. 1. Док. 128), что после сдачи войск Львова под Чёрным Яром «с того числа он, Стенька, где, пошол в кою сторону, про то не ведомо, а с Стенькою войска де в 10 000». Откуда десять тысяч, если было менее шести тысяч? У Львова было две тысячи человек, наверняка не все пошли с Разиным, кто то просто разбежался. Откуда ещё взялись? Мы сомневаемся, что к Разину за несколько дней прибились две тысячи царицынцев и черноярцев. С другой стороны, учитывая неоднократно называвшееся количество семь тысяч (до Царицына), трудно верить донесению воронежского воеводы Бухвостова в Разрядный приказ (Крестьянская война. Т. 1. Док. 154), что разинцев летом было «по смете тысечи с три» (Бухвостов также сообщал, что «в прибавку де к нему, Стеньки, воровские люди з Дону и з городов них то нейдут», что уже явная ложь или неосведомлённость). Так сколько же их было? Давайте будем считать всё таки не десять тысяч, а около восьми тысяч человек: до Царицына было семь тысяч, там оставили 700 – выходит 6300 человек; допустим, что из двух тысяч человек Львова с Разиным ушли около полутора тысяч, ещё сколько то прибились из разных городов.

Фабрициус: «На следующий день все наши вещи были разграблены и снесены к головному знамени, или бунчуку, и тут наши кровавые собаки получили вместе с казаками свою долю из наших вещей. После этого убийцы, так долго упивавшиеся человеческой кровью и до сих пор не пресытившиеся ею, захотели ещё и водки, и пива, объявили царские погреба своей собственностью и вылакали всё начисто. Когда же ничего больше не осталось, воры стали совещаться, как им повести дело дальше...» Ну, вряд ли уж круг проводили до смерти упившиеся люди, сперва, наверное, протрезвели малость. Тем более что предмет совещания был серьёзный: «...углубиться ли в страну вверх или сначала обезопасить себя от Астрахани.