|
У посланного также было немецкое письмо ко мне, где мне советовали, если я хочу остаться в живых, не оказывать со своими людьми никакого сопротивления. (Маньков подозревает, что это письмо писал Фабрициус, старательно умалчивавший о том, чем он занимался при Разине, и мы с ним полностью согласны. – М. Ч.). Господин губернатор разорвал это письмо, прежде чем я его успел как следует прочесть, велел посыльному заткнуть глотку, чтобы он не мог говорить с простым народом, после чего они были тотчас же обезглавлены». Костомаров: «Начали этих посланных пытать и выведывать; и пытали накрепко; поп сказал им только, что у Стеньки войска восемь тысяч, а боярский человек не сказал ничего: от него не добились даже, как его зовут». А. Попов в своих «Материалах для истории возмущения Стеньки Разина» приводит слова астраханца, боярского сына Золотарёва, – у него выходит, что «Вавилко» после пытки был казнён на виду у повстанцев, а священнику по распоряжению митрополита Иосифа заткнули рот кляпом и посадили в монастырскую тюрьму. Это подтверждает сам Гаврилов, не упоминая, впрочем, про кляп. (Забегая вперёд сообщим, что Разин его не забыл и, взяв город, прислал человека к митрополиту с просьбой или требованием выпустить Гаврилова, и его отпустили; впоследствии он клялся, что «во ектениях за Стеньку Разина и казаков не молил» и вообще был человек случайный, и тут же донёс на соборного протопопа Ивана Андреева, который уже после ухода Разина из Астрахани «прихаживал» к новым властям). Реакция Прозоровского на таких посыльных и с таким предложением была понятной, но бессмысленной. Теперь ему было куда труднее рассчитывать на пощаду.
Относительно восьми тысяч разинцев, о которых сказал Гаврилов. Выходит, всё верно мы с вами сосчитали? Но что то берут сомнения. Посланный непременно должен был преувеличить численность осаждающих – для устрашения. Хоть пару тысяч то должен был накинуть. Так что, похоже, ошибались источники, насчитывавшие семь тысяч человек в разинском войске до Царицына. Но даже и пять шесть тысяч вооружённых людей – это много и по нынешним временам. Персидские купцы, впоследствии просившие от правительства возмещения убытков (Крестьянская война. Т. 2. Ч. 1. Док. 253. 3 мая 1673 года), утверждали, что с Разиным пришли всего две тысячи человек. Это маловато – в одном только войске Львова, перешедшем на сторону Разина, было их две тысячи. Но пусть их было не пять шесть, а, скажем, всего три четыре тысячи – всё равно это много. Барон Унгерн в начале XX века атаковал Ургу с несколькими сотнями казаков и одной пушкой, а у Разина пушек было пятьдесят... Ну, пусть это тоже преувеличение, допустим, двадцать. Всё равно немало. Почему Прозоровский всё таки не сдал город, не вступил в переговоры? Ведь Стрейс описал, какие настроения царили в Астрахани: очень рисковал воевода, причём не только другими людьми, но даже и собой. Боялся Москвы? Но Москва далеко; потом всегда можно сказать, что принудили силой. Такой гордый, принципиальный? А что же он раньше не был принципиальным, когда принимал от разбойников дорогие подарки и день деньской с ними обедал? Поведение его загадочно. Почему он сперва послал навстречу Разину его названого отца, на чью верность после прошлогодних событий трудновато было положиться, а потом вдруг встал в позу? Ни Костомаров, ни оба Соловьёва, ни Савельев, ни Маньков, ни Попов, ни составители комментариев к «Крестьянской войне», вообще ни один историк эту удивительную загадку не попытался объяснить. Романисты, как ни странно, – тоже, предпочитая писать каждый про своё. А. Н. Сахаров поведал о том, как «казаки шныряли меж деревьев, грызли незрелые ещё яблоки, персики, ломали сапожищами виноградные лозы. Степан подошёл к одному, взял у него из рук зелёное яблоко, повертел в руках, усмехнулся: “Чьё это ты ешь то? Своих же товарищев, голутву, обкрадываешь, – повернулся к есаулам: – Скажите, чтоб берегли сады, не мустошили, и плодов бы не рвали, и деревья не ломали, это всё добро здешних простых людей”». |
