Один из виднейших бояр при дворе царя Алексея Михайловича, Артамон Матвеев, дипломат, возглавлявший в разные периоды Аптекарский, Малороссийский и Посольский приказы, попав в опалу, написал «Историю о невинном заточении ближнего боярина Артамона Сергеевича Матвеева», где упоминал, в частности, о том, как предупреждал царя об опасности снисходительного отношения к Разину и предлагал его в Астрахани арестовать, а также о недопустимости поведения Львова. Князь Львов и сам был не то чтобы опальным, но недостаточно почитаемым вельможей, назначение в товарищи к Прозоровскому мог рассматривать как ссылку, был, возможно, жизнью недоволен, оттого вёл себя странно, – но не мог же он не понимать, что «усыновление» Разина вызовет скандал! Нет, тут одно из двух: или уж очень умён и дальновиден был князь Семён Иванович, или, извините, очень глуп...

Фабрициус: «В надлежащем месте, однако, к этому («усыновлению» и дружбе. – М. Ч.)  отнеслись весьма неодобрительно». Неясно, какое «надлежащее место» голландец имеет в виду: администрацию царя или администрацию Прозоровского? Высказываются ведь и такие версии, что Львов самовольничал и Прозоровский на него был сердит, но уже не мог ничего изменить. Это, конечно, маловероятно.

Было решено, что переговоры продолжатся в Астрахани. Письмо с «Орла»: «19 го явились послами три знатных казака в драгоценных одеждах в город Астрахань; самый молодой из них говорил в моём присутствии. Воевода обещал им царское расположение и милость. Они пожелали, чтобы их предводитель был принят с почестями, на это воевода ответил, что он сам боярин, но куда бы ни прибывал на воеводское место, и то его никогда не встречали с почестями. Он пригласил их в свой дом, куда они и явились, но так как им, по их мнению, не скоро подали водку, то они начали ворчать. Они были прекрасно одеты, и шапки их были вышиты жемчугом». (Если автор письма присутствовал при переговорах, он должен был занимать высокое положение на корабле).

21 августа струги Львова торжественно, строем входили в город, разинцы таким же щегольским строем, с развёрнутыми знамёнами следовали за ним. Человек с «Орла» пишет, что у казаков было 23 судна и что их было около тысячи человек. Встречали их так, словно прибыла иностранная делегация (в определённом смысле так и было – разинцы, напоминаем, формально подданными царя не являлись). На «Орле», похоже, этому весьма дивились: «Русский флот, подойдя к городу, дал салют из всех пушек, после чего мушкетники, которых было до 3000, дали залп. Вскоре казаки ответили из своих пушек и мушкетов, немного спустя русские второй раз дали салют, на что казаки также не остались в долгу. После салюта в городе был выкинут белый флаг, что было нам знаком, и мы выстрелили из 13 пушек и в то же время дали залп из 200 мушкетов; между тем наш шкипер упал за борт, но его тотчас же выловили. После нашего салюта русские выстрелили в третий раз и проплыли мимо нас, на что наш корабль в последний раз ответил своими 13 пушками и 200 мушкетами...»

Народу, конечно, сбежалось смотреть – вся Астрахань со слободами. С. П. Злобин:

«На атаманском, передовом струге распахнулись тяжёлые ковровые полы шатра и вышли главные казаки. Впереди всех был атаман. Чёрная борода его пышно лежала на голубой парче зипуна, украшенного алмазными пуговицами. Острые карие глаза с пронзительной зоркостью посматривали из под парчовой чалмы с золотыми кистями, сияющей самоцветами. Тяжёлая рука Разина лежала на рукояти сабли, которая висела на кованой золотой цепи, перекинутой через правое плечо... Толпа загляделась, как заколдованная, на всё это пышное зрелище.

– А ты сказывал – вор шарпальщина! Глянь ко – князь! – говорили в толпе астраханцев, сбежавшейся к берегу».