После угощения и помывки шёл целый ритуал, который был неизменен каждый раз. Староста расспрашивал нас о новостях в большом мире, а мы интересовались житейскими проблемами кочевников. Обнюхавшись и поняв, что мы не шпионы рахов и не доносчики, староста стал откровенным, и мы также раскрылись, кто такие на самом деле и чего хотим. Реакция была, надо сказать, очень разной. Кто-то сам отдавал нам свою молодёжь. А кто-то, наоборот, падал на колени и слёзно молил, чтобы мы снова уехали в степь и никогда больше не возникали в их жизни.

Что за люди, не понимаю их. Посмотрел я, как они живут. Ведь нищета полная, всё у них отобрали, обобрали некогда гордых дромов до нитки, как с завоёванным народом обходятся. Зиму не все переживут, голод многих приберёт. Нечего им терять, ибо не имеют они на своей земле ничего. Так чего за своего сына бояться, если он всё одно к весне с чахоткой от недоедания сляжет, а если выживет, то его в наёмное войско заберут и кинут штангордскую сталь своей кровью поить. Глупцы! Трусливые и потерявшие веру в себя люди!

В любом случае мы выкликивали молодых парней, собирали их и говорили, чего хотим. После чего забирали тех, кто был готов с нами уйти, и небольшой отряд уходил в степь, где нас ждали балтские мечники и парни. Лошадей в поход взяли с избытком, по две заводных у каждого, и, посадив наших рекрутов верхами, мы шли к следующему поселению. Худо-бедно, а полсотни молодых и готовых возродить славное прошлое парней уже собрали.

Из стойбища клана Каз-Ак, что значит Белый гусь, где мы останавливались прошлой ночью, с нами ушло сразу двадцать человек. И среди них, что ценно, пять опытных и испытанных бойцов, прятавшихся в речных плавнях уже третий год после подавления последнего восстания. Старейшина Каз-Ак, хромой Удал Славута, своих парней и мужчин к нам сам привёл и, провожая в путь, отговаривал от посещения Банзугона. Говорил, что с гнильцой там народишко. Но я его не послушал. Сами на всё посмотрим, а то думается мне, что он просто не в ладах с тамошними жителями. Вот и все его опаски. Впрочем, бдительности мы не теряли. Потому что учение сержанта Калина Тварды и его напутствие никому не доверять я запомнил крепко.

Городок стоял на берегу Тальши, три грязные длинные улочки, окружённые оплывшим от дождей и заросшим высоким бурьяном земляным валом. Неопрятные хатки, крытые полусгнившей соломой, и хмурый неприветливый народ. Но тем не менее во дворах живность мычит, что несколько непривычно. А из печных труб запах наваристой мясной похлёбки.

«Надо же, неплохо живёт здесь народ, по нынешним временам очень даже хорошо, справно и богато», – подумал я, и промелькнула мысль, что нужно поворачивать в степь, но я посчитал это слабостью.

На низкорослых степных лошадках (своего полукровку я брать не рискнул), в плохонькой одёжке под плащами, чтобы не выделяться, мы с Гордеем выехали на центральную улицу городка. И первый же попавшийся навстречу местный житель, пьяненький мужичонка с реденькими волосками на непокрытой голове, окликнул нас:

– Эй, робяты, вы откуда?

– С запада, дядя, – ответил я весело. – На войне со Штангордом были, слыхал о такой?

– Слыхал. – Пьянчужка вытащил из-под полы рваного кафтана глиняный жбан, издававший омерзительный запах сивухи, и предложил: – Выпьем за победу?

– Нет, дядя, нам бы остановиться где. Посоветуешь что?

Мужичок отхлебнул из жбана и, отрыгнув, махнул рукой:

– По улице езжайте, и в дом городского старосты упрётесь, он на постой всех пускает.

Мы направились в указанном направлении и действительно упёрлись в высокие ворота, за которыми залаяли злые цепные псы. Перегнувшись с седла, я постучал в воротину кулаком.

– Кто там? – раздался со двора гулкий бас.