Первым в себя пришёл Курбат. Медленно, еле переставляя ноги, он подошёл к куче тел и начал её ворошить. Скорее всего, искал выживших.

Не знаю почему, мы подошли к нему и стали помогать растаскивать тела, которых было много. Факелы прогорели, а лампа света почти не давала. Однако мы не прекращали свой труд, в каком-то исступлении переворачивая и откатывая в сторону окровавленные тела.

Мертвецы лежали без разбору, сироты и воспитатели – смерть всех уравняла. Порой, по смутному отблеску, изредка выглядывающей из-за туч луны, можно было кого-то опознать. Вот Года, только у него такие резкие черты лица. А рядом Бранисава, у неё самая длинная коса в приюте. А под ней самая красивая из всех девчонок нашего приюта – Сияна.

«Простите, нас не было рядом, когда вас пришли убивать, – подумал я. – Мы не смогли, словно былинные герои, прискакать на белых конях и спасти вас. Простите».

Я вытащил Углешу, он самый маленький. Кажется, ему свернули шею, походя, словно надоедливому зверьку. Под ним Данута, худышка, ей вспороли живот. А рядом с пробитым черепом Малогост, песенник.

«Мы отомстим за вас, чего бы это нам ни стоило. И тот, кто приказал вас убить, и сами убийцы умрут жестоко. Очень жестоко. И семьи их, и дети, и отцы, и матери. Всем смерть!»

– Есть! – вскрикнул Курбат. – Есть живой!

– Кто?! – Звенислав и я одновременно бросились к горбуну.

– Лука, воспитатель. – Курбат понял, что выживший не из наших, и сник.

Луку вытащили на свет, под самое крыльцо воспитательского барака. Но воспитатель еле дышал и в сознание не приходил. Если он что и расскажет, то не в ближайшие дни, да и то, если выживет.

– Тянем его в домик, – скомандовал я.

С трудом взвалив массивное тело Луки, мы с Звениславом затянули его внутрь, положили на кровать и наскоро, грубо перебинтовали его кусками холстины, оторванной от покрывала, да так и оставили.

Вслед за нами с горящим факелом в руках вошёл Курбат и с надрывом сказал:

– По всему двору следы боя и мёртвые наёмники валяются, воспитатели дрались. Они за наших дрались, понимаете?

– Успокойся! – прикрикнул я. – Думаешь, нам не тошно? Надо осмотреться и определиться, кто это был и почему так произошло. Найти их надо, Курбат. Найти и отомстить.

– Пошли, – буркнул тот и направился во двор.

Из кладовки мы взяли свежие факелы, запалили их и разбрелись по территории. Стали обходить двор и помещения, пытаясь разобраться, что же здесь произошло. И кое-что смогли понять.

Воспитатели действительно дрались, мы насчитали двенадцать мёртвых наёмников. Причём трое были добиты своими подельниками, следы от мечей точно такие же, как и на телах сирот.

Сплошные вопросы и ни одного ответа. Кто эти наёмники? Почему приют? Кем на самом деле были наши воспитатели? Почему тела убитых сброшены в кучу, будто их пересчитывали? Что происходит в Штангорде? Где городская стража?

– Идите сюда! – раздался крик Звенислава.

Подбежали к нему, но ничего не увидели.

– Что? – спросил его Курбат.

– Смотрите, свежий след в грязи видите? – Звенислав указал на застывший комок земли под ногами.

Присмотревшись, я заметил чёткий отпечаток изящного каблучка. Что-то знакомое, но вспомнить сразу не смог.

– Сапожок мадам Эры, – заявил Звенислав. – Точно говорю. У меня такой же отпечаток пониже поясницы полгода висел, никак не заживал. Сапожки из Норгенгорда, по заказу. Во всём Штангорде таких три пары, мадам Эра сама говорила.

– Убью, тварь! – выдохнул Курбат.