Но Галину Ивановну псы не встретили. И это подтверждало самые мрачные предположения: Кузьмич покинул турбазу. А это существенно осложняло их планы. Но с того места, где они сидели сейчас с Анютой, хорошо было видно, что окна всех без исключения домиков — и бунгало и коттеджей — заколочены досками и кусками фанеры, а в избушке, наоборот, сияли стеклами, а одно даже было распахнуто настежь. Это обстоятельство вселило некоторую надежду в сердце Джузеппе. Вероятно, его приятель и вправду куда-то ненадолго отлучился. Но опять же почему не оставил алабаев для охраны?

Джузеппе окончательно запутался в своих рассуждениях и предположениях и решил продолжать наблюдение за Галиной Ивановной. Та уже добралась до крыльца и, перебирая руками по перилам и с трудом поднимая ноги, кое-как поднялась по ступеням и толкнула рукой входную дверь.

— Дверь не заперта, — констатировал шепотом Джузеппе то, что Анюта видела и без него. — Она вошла…

— Но почему ваш Кузьмин… — Анюта не закончила фразу и схватила Джузеппе за руку. — Смотрите, что с ней?

Галина Ивановна почти мгновенно вновь показалась в дверном проеме. Она держалась одной рукой за косяк, другую прижимала к горлу. Возможно, женщина кричала или стонала, но до них не долетело ни звука. Она сделала шаг, другой, оторвала руку от косяка и, развернувшись, спиной упала на крыльцо как подкошенная.

Анюта вскочила на ноги:

— Что с ней? Надо помочь!

— Подожди! Сядь! — неожиданно строго прикрикнул Джузеппе. — Кажется, что-то ее сильно напугало, иначе она осталась бы в домике.

— А может, ее ранили или убили? — спросила испуганно Анюта.

— Тогда бы мы увидели на досках кровь, — вполне резонно ответил Джузеппе. — Нет, она упала в обморок.

— А если она упала в обморок от голода, а не от испуга? — продолжала допытываться Анюта, с тревогой всматриваясь в неподвижное тело. — Вдруг она уже умерла?

— У нее жира — как у верблюда. С такими запасами можно отправляться на зимовку в тундру, — пробурчал Джузеппе. — Если бы она не испугалась, то до сих пор бы не вышла из домика, искала бы, что поесть. Я тебе говорю, давай подождем немного, может, что-то прояснится.

И они стали ждать, не сводя глаз с домиков турбазы. Солнце припекало совсем уже немилосердно.

Страшно хотелось пить. Губы потрескались и болели, и Анюта боялась их облизывать — после этого они саднили еще больше. На территории турбазы по-прежнему не наблюдалось движения, не доносилось ни единого звука. Только где-то в глубине елового леса долбил по стволу безмятежный дятел да несколько раз прокричала и умолкла сорока, деловито перескакивая с одного столбика забора на другой, словно пересчитывая их, а может, проверяя себя на прыгучесть.

Анюта то и дело возвращалась взглядом к Галине Ивановне. Та продолжала лежать на крыльце все в той же позе, с неловко подвернутой рукой и задранной на коленях юбкой. В здравом уме она никогда себе такого не позволяла. Сердце Анюты сжалось.

А вдруг она и впрямь уже мертва? Они с Джузеппе сидели и беспокоились за свою шкуру, вместо того, чтобы прийти ей на помощь. И тут она вспомнила мать. Она была того же возраста, что и хохлушка, столь же грузная и неповоротливая, потому что страдала диабетом. И случись вдруг беда, как бы она, ее дочь, посмотрела на другую молодую женщину, которая кричала бы на ее мать, ругала за неуклюжесть и била… Ведь она сама, не задумываясь, несколько раз отвешивала хохлушке затрещины, всякий раз оправдывая себя, что так нужно в их положении, и ни разу не приняла во внимание, что Галина Ивановна прежде всего пожилая, больная женщина…

Прошло еще четверть часа, прежде чем Джузеппе сказал:

— Пошли посмотрим, что ее так напугало.