Почему не остановил женщину, на его глазах совершившую самоубийство? Пил чай, смотрел и молчал. Сказал, что растерялся, но так ли это? И он видел Светлану Лопачеву в доме Мишиных. Слышал их ругань. И не сделал ни единой попытки сигнализировать. Хотя бы своей консьержке позвонить, чтобы она передала по цепочке о скандале.

Он молча наблюдал.

Далее свела счеты с жизнью подруга его покойной жены – Светлана Лопачева. Напилась и ушла из жизни, оставив записку на клетчатом листке из тетради. Тетради в доме не нашли. Откуда листок? Кто унес тетрадь – не тот ли, кто принес водку?

А принес ее Григорий Артюхов!

– Круг замкнулся? – подвела черту Настя и перечеркнула под вопросами чистое поле блокнотного листа.

В этот момент с улицы вернулся обкурившийся до сизого цвета лица Смотров. Протянул руку к ее блокноту. Она безропотно позволила его взять и прочитать вопросы.

– Объяснись, капитан, – потребовал Смотров, усаживаясь на свое место с ее блокнотом.

И Настя принялась ему все рассказывать. О подозрениях, сомнениях и причинно-следственных связях. Смотров слушал не перебивая. Без конца сверялся с записями в ее блокноте.

– Я тебя понял, капитан, – произнес он вялым голосом и, задрав голову к потолку, произнес: – Но сейчас это не столь важно. Я хотел сказать, не это сейчас на повестке дня.

– А что же? – Она почувствовала, как кровь приливает к лицу – так она разозлилась.

– На нас поступила жалоба, – мрачно изрек Смотров. – На нашу работу. Типа мы необоснованно отказали в возбуждении уголовного дела по факту гибели гражданки Аверкиной.

– Но там же сто процентов несчастный случай, товарищ майор! – возмутился Грибов.

– Ее муж думает иначе. Написал жалобу. Поезжайте, разберитесь, коллеги. А я пока, – он положил ладонь на Настин блокнот, – оставлю это у себя и поразмышляю.

Глава 19

– Ваня… Ванечка, просыпайся…

Голос покойной жены слышался сквозь сон так отчетливо, так явственно, что он даже перепугался и резко сел в кровати. Так резко, что кровь прилила к голове и его близорукие глаза вовсе перестали видеть. Привычным движением он нашарил на прикроватной тумбочке свои очки, надел, огляделся.

Не было в комнате Ниночки. И быть не могло. Она погибла. А сейчас он слышал ее голос во сне, нечего выдумывать. Он глянул на будильник: девять утра. Поздно для того, чтобы выходить на пробежку. Рано, чтобы завтракать и садиться за работу. Но сейчас он был в отпуске. В вынужденном отпуске.

Вообще-то, Ваня работал на дому. Со студенческой скамьи выбрал для себя удаленку. И к работе приступал не раньше десяти утра. Завтракал без пятнадцати десять.

– Никаких офисов, Ниночка, – бормотал он рассеянно, когда она изумлялась. – Моя работа требует сосредоточенности и тишины. Разве такое возможно в офисе? Там все снуют, шумят, пристают с вопросами…

Ниночка его позицию принимала, но не следовала ей. Ей надо было быть все время на людях.

Закончив учебу в театральном институте, она долго искала себе работу. Никто не хотел брать артистку с таким тихим голосом. Пристроилась в детском кукольном театре, где диалоги за нее проговаривала другая женщина, которая даже артисткой не была по штату. Ваня уже и не помнил, кем та женщина работала – то ли вахтершей, то ли гардеробщицей.

Спустя три года Ниночке это надоело.

– Я не реализовалась как артистка, Ванеч-ка! – плакала она иногда на его плече. – Меня никто не видит! А я же… Я же хорошенькая!

Ниночка была ангелом. И не только для него.