– Послушайте, Иван… – нехотя оторвалась Настя от чашки. – У нас есть масса свидетелей – вся актерская труппа, плюс главный режиссер, осветитель и помощник главного режиссера. Это по меньшей мере десять человек!

– Одиннадцать, – поправил он ее. – Был еще одиннадцатый человек, который находился в зале.

– И кто же это? – недоуменно переглянулись Настя с Грибовым.

– Светлана Лопачева.

Иван отодвинул от стола табурет с мягким сиденьем, сел на него, уставившись на Настю торжествующим взглядом.

– А вы не знали? – спросил он и тут же сам себе ответил: – А вы не знали!

– Откуда у вас информация? – спросила Настя, успев шикнуть на Грибова.

Тот наверняка собирался открыть молодому вдовцу глаза на правду. Что на момент репетиции Лопачева уже несколько часов как была мертва.

– Я сам ее видел.

Вот тут Настя опешила. И последний глоток кофе из чашки превратился в пузырь в ее горле. Она закашляла.

– Кого вы видели? – вытаращилась она на Ивана Аверкина, едва откашлялась и восстановила дыхание.

– Светлану Лопачеву.

– В момент репетиции? Она была в зале? И вы были там же? – зачастила вопросами Настя.

– Нет. Меня не было в зале. Ни в момент репетиции, ни после. Но я приезжал в Дом культуры за час до репетиции. Я очень хотел увидеть Ниночку.

– Зачем? Вы что, поссорились? Вы что-то заметили? О чем-то подозревали?

Настя вылила остатки кофе из турки в чашку. И, не обращая внимания на то, что там наполовину гуща, сделала крупный глоток.

– Мы не то чтобы поссорились. – Иван замялся. Потом вдруг принялся тереть ладонями лицо и через подступившие слезы произнес: – Она сказала, что ненавидит меня.

– За что?

– Она как-то очень азартно восприняла свое назначение на главную роль. Изменилась. Стала другой. Говорила нехорошие вещи, – выдавливал из себя по слову Иван.

Его ладони переместились с лица на колени. Теперь досталось домашним штанам. Пальцы захватывали трикотажную ткань, вытягивали ее, скручивали спиралью.

Ему было очень тяжело.

– Когда в тот день она ушла в театр… Я все-гда называл ее Дом культуры именно театром. Ниночке это нравилось. – Он жалко улыбнулся и обхватил пальцами переносицу, сдвинув очки на густой вьющийся чуб. – Я был на пробежке, а она ушла. Не дождалась меня! Так никогда не было. И я не выдержал. Поехал к ней. Но в гримерке ее не было. И я так ее и не дождался. Ушел. Уехал, точнее, домой.

– Почему домой? – вставил Грибов. – А не на работу?

– Я работаю дома.

– Сколько времени вы пробыли в театре?

Настя сделала еще один крупный глоток, поперхнулась гущей и выплюнула все обратно в чашку. Поморщилась. Глянула на ухмыляющегося Грибова.

– Дай салфетку! – Губы у нее были все перепачканы.

Он протянул ей кусок бумажного полотенца, отмотав его со штатива за спиной Ивана. Настя вытерла рот, еще раз сплюнула и протерла черные от гущи зубы.

– Так сколько по времени вы пробыли в театре, Иван? – повторила она вопрос.

– Недолго.

– Где и при каких обстоятельствах вы встретились со Светланой Лопачевой?

– Я шел к гримерке Нины и услышал смех Светланы. Я так-то не знаю, как она смеется. Не особенно знаю, пару раз бывал на спектаклях, где Ниночка и Света играли. Но сценические образы, дикция, смех – все не такое, как в реальной жизни.