– Может, вообще это не Мишин, а Артюхов его подставляет, мастерски разыграв комбинацию, – меланхолично отзывался Валера, широко зевая. – Давай о работе не будем больше, Настюша?

– А о чем еще, Гриб? – недовольно возилась она, теснее прижимаясь к его боку. – Сюси-пуси разводить? Я не умею.

– Я просил тебя подумать, помнишь, о чем?

– О чем? – прикинулась она забывчивой.

Грибов уже три дня просил ее подумать о знакомстве с его мамой. Она обещала подумать, но, представив, как это будет, тут же гнала эту идею из головы.

В ее душе сидел такой панический ужас! Чужая женщина станет ее обнимать, рассматривать, оценивать, устраивать какие-нибудь испытания, жалеть ее, сиротку.

Нет! Ну нет же! Ей этого ничего не надо, она не хочет! Ей Грибова с его нежностью и заботой за глаза. А тут еще его мама.

– Мама нас ждет в ближайшие выходные, – напомнил Валера, целуя ее в макушку.

– Она, кажется, нас и в прошлые выходные ждала, и в позапрошлые. – Настя потерла глаза, начала зевать. – Давай спать, Гриб, а. Устала.

– Давай спать, но завтра обещай подумать.

– Обещаю!..

А наутро в отдел пришел Артюхов, которого освободили из-под стражи три дня назад.

– Что, Григорий, соскучились? Воспоминания о камере покоя не дают? Снова к нам? – тут же принялась язвить Настя, пока они были в кабинете одни. – Или совесть заела?

– Совесть? А с чего бы ей меня есть? Я никого не убивал.

Он без приглашения взял стул от стены за спинку, приставил его почти вплотную к ее столу, уселся. Посмотрел тем самым взглядом, от которого, возможно, у ее подруг и случился душевный кризис. У нее и то сердце екнуло. Хорош все же, невероятно хорош, мерзавец!

– Тогда зачем вы здесь?

– Хотел кое-что прояснить.

– Проясняйте.

Она не предложила ему ни чаю, ни кофе, хотя на столе стояла новая пачка чая и банка кофе, купила, потому что была ее очередь. И Артюхов выразительно посмотрел на ее покупки. А она не предложила. Обойдется. Он сердце разбил Саше. Обманывал Тамару. Обойдется.

– Вы мне много чего вменяли в вину, товарищ капитан Анастасия Уварова. Не разобравшись толком. Возможно, из-за банальной предвзятости. Из-за обиды за Сашу. Или еще по какой причине.

Взгляд его блуждал по ее лицу, шее, плечам. И не просто блуждал, он освобождал ее от одежды. Нагло так, открыто.

– По какой же причине?

Ей пришлось резко наклониться к ящикам стола. Чтобы он не увидел, как она покраснела, распознав его визуальные манипуляции.

– Может, я вам понравился, а? И стало обидно и за подруг, и за всю женскую половину человечества. Вы все такие замечательные. А я весь такой мерзавец, пользующийся чужим доверием.

Настя резко села, широко распахнула глаза и вдруг рассмеялась – звонко, громко.

– Ну, вы, Григорий, редкий павлин! – закончила она свой смех словами. – Может, за Сашу мне и обидно. Но она взрослая девочка, сама выбирала. Разберется со своими чувствами. Кстати, вы нарочно с ней познакомились или случайно?

– Можете верить, можете нет, но встреча была случайной. И симпатия тоже.

Артюхов честно глянул. Она – честно – не поверила.

– Потом уже узнал, кто она и что она. Но первая встреча вышла случайной, это факт. Я же… Я же не знал, кто именно оперировал мою жену.