Под конец разговора девушка прямо и дерзко взглянула ему в лицо. Красота ее поразила Маркуса. Он отпустил ту, что назвали Розалиндой.

Той ночью он увидел лишь девушку с густыми, черными, как ночь, ресницами, с глазами, которые заглянули в самую его душу, с губами, сладкими, точно спелые вишни.

И почувствовал тогда лишь одно — желание.

Вожделение пронзило его, как молния, накатило морской волной, опьянило сильнее, чем самые крепкие вина. Он хотел лишь одного — овладеть этой женщиной, наслаждаться ею, покуда наваждение не покинет его. Никогда прежде Маркус не испытывал ничего подобного — ни в Иерусалиме, ни в Каире, ни в Испании. Такое с ним случилось впервые.

Он знал, что и Авалон ощутила тогда силу мгновенно связавшей их страсти. Но Маркус считал, что ищет совсем другую женщину — женщину, которая готова своим необдуманным браком погубить его клан. Слишком много людей полагались на него, чтобы он мог поддаться вожделению и чарам этой загадочной девушки.

«Розалинда», — позвала ее сестра.

Нет, у Маркуса не было ни малейшего повода выспрашивать жителей деревни о девушке по имени Розалинда. У него были свои планы и свои обязательства — и совсем не было времени на пустые расспросы.

И все же он стал расспрашивать местных жителей.

И, само собой, в деревне никто не знал такой девушки. Нашлась, правда, одна Розалинда, но много старше, мать пятерых детей и к тому же рыжая.

Потому что эту девушку звали вовсе не Розалинда. Авалон — вот каково ее имя, и только ей суждено положить конец проклятию. Хвала богу, что он все же нашел ее!

Маркус, прислонившись к дереву, откровенно разглядывал свою будущую жену. Подошел Бальтазар.

Леди Авалон взяла предложенный кем-то плащ и, расстелив его на опавших листьях, свернулась клубком на этом скудном ложе. Казалось, что она вполне смирилась со своей участью. Глаза ее были закрыты, волосы, ниспадая волной, скрывали половину лица.

— Дело сделано, — сказал Бальтаэар. В сумеречном свете яркие узоры татуировки на его смуглом лице казались почти живыми.

Маркус ничего не ответил. Он прекрасно знал, что дело еще не сделано. Да и его друг имел в виду как раз обратное. Бальтазар частенько бросал такие вот короткие иронические реплики. Одна из множества его странных привычек, которые большинству шотландцев казались просто непостижимыми. Горцы приняли мавра, поскольку он приехал вместе с лэрдом, а лэрда надлежало слушаться, даже если он так долго скитался неведомо где. И все же Бальтазар с его татуировками, длинными одеждами и золотыми серьгами казался горцам совершенно невиданным существом, хотя, с точки зрения Маркуса, его друг выглядел так же обыденно, как песок в пустыне. Впрочем, это сравнение было бы невозможно разъяснить шотландцам.

Маркус жил в обоих мирах — и в диких горах Шотландии, и в беспощадных пустынях Востока. Мог ли он соединить эти миры в глазах людей из своего клана, если и для себя был не в силах сделать это?

Он существовал где-то посередине между этими совершенно разными мирами, тщетно пытаясь найти место для себя.

— Она притихла, — сказал Бальтазар, кивком указав на женщину, которая прикорнула среди опавших листьев.

Весьма недобрый знак, намекал он. Маркус не мог не согласиться.

— Следующий привал будет завтра в полдень, — сказал Хью, правая рука Маркуса.

Он протянул Маркусу и Бальтазару по ломтю хлеба, потом все трое мужчин обернулись и посмотрели на Авалон.

— Она поела? — спросил Хью.

— Да, — ответил Маркус. — Самую малость.

— Заставь ее есть больше, — посоветовал Хью.