— Заставь ее есть больше, — посоветовал Хью.

— Угу. — Маркус сделал глубокий вдох, пытаясь унять раздражение.

Заставить Авалон поесть хоть немного уже было нешуточным испытанием. Она отказалась от хлеба. Не пожелала притронуться к сыру. Даже и смотреть не стала на овсяную лепешку. Просто, поджав губы, повернулась к Маркусу спиной.

Только Бальтазар сумел уговорить ее съесть хотя бы яблоко. При этом они сидели рядышком с таким видом, словно вокруг больше никого не было.

Маркус наблюдал за этой сценой, старательно поправляя подпругу седла. После того, как Авалон отказалась от еды, ему пришлось уйти. Маркус не хотел уходить, но что делать — Авалон своим надменным молчанием, всем своим поведением изничтожала его репутацию лэрда и господина. Все горцы исподтишка следили за этой сценой; Маркус отлично понимал, что для большинства этих людей он почти что чужак и судить его они будут по его поступкам.

Так что он должен был либо отойти, либо силой вынудить Авалон поесть, а применять силу Маркус не хотел. Так бы поступил его отец, но не он сам.

Теперь он мрачно размышлял о том, что, на их счастье, предание гласило, будто воинственная дева должна ненавидеть своего будущего супруга. Враждебное поведение Авалон лишний раз убеждало сородичей Маркуса в том, что она и есть ниспосланная легендой спасительница.

Однако даже воплощенной легенде негоже морить себя голодом. Маркуса злило, что Авалон так и не стала есть.

И тут явился Бальтазар, грациозный и статный, в своих сине-шафранных одеждах похожий на яркую нездешнюю птицу. Он присел неподалеку от Авалон. Не слишком близко, но так, чтобы привлечь ее внимание.

Маркус понятия не имел, какими словами его друг убеждал Авалон поесть, не знал даже, говорили ли они вообще. Он не слышал ни единого слова, и тем не менее через несколько минут Авалон взяла яблоко, которое протянул ей Бальтазар.

Она передумала даже и насчет хлеба и покусывала его потихоньку, украдкой глядя на Бальтазара.

— Она горда, — сказал ему Бальтазар, и Маркус подумал, что это еще мягко сказано. — Гордость не позволит ей принимать еду из твоих рук.

Хью нахмурился:

— Не принимать еду из рук лэрда? Ничего, она очень скоро к этому привыкнет.

— Несомненно, — с серьезным видом согласился Бальтазар.

И тогда Маркус понял, что ему еще предстоит выдержать не один бой. Это будет самая настоящая война.

4.

Семнадцать лет своей жизни Маркус мечтал о родовом тартане. Черный, с тонкими золотыми, алыми и пурпурными полосками, тартан воплощал тогда для юноши весь смысл его существования.

Потом Маркус с гордостью носил его всю дорогу до Иерусалима, под началом у сэра Трюгве, чинил бесчисленные прорехи, состирывал кровь — свою и чужую. Плотный шерстяной тартан продержался на удивление долго, и хотя в Святой Земле случались такие жаркие дни, что мясо, казалось, плавилось и сползало с костей, — Маркус не снимал тартана. То был символ его клана, символ родины, дома, надежды.

Он заносил тартан до дыр. Плотная шерсть пропиталась грязью, кровью и пустынной пылью; и каждую ночь Маркус мечтал о том дне, когда сможет вернуться в Шотландию.

До того, что случилось в Дамаске. До той ночи, когда тартан сорвали с него и сожгли, предав огню и его юношеские мечты.

Когда все кончилось, Маркус надел доспехи и щит сэра Трюгве — и носил их с тех пор, не снимая. И все же каждую ночь сны о Шотландии возвращались, проникали сквозь трещины в стене, которую он выстроил вокруг своей души, заставляли мечтать о невозможном: о снеге, дыме, морозном воздухе, зелени горных долин. О невинности.

Когда Маркус наконец вернулся домой, ему стоило нечеловеческих усилий снова надеть тартан. Один только Бальтазар, наверно, и понимал, как это было нелегко.