Хвала тебе, господи, за милость и внимание к моим молитвам!

* * *

Странно, но со Склифосовским доктор Гневанов не спешил поделиться сомнениями. Зато как только меня увидел, тут же подбежал.

— Что за лекарство вы ввели? Температура падает! Думаете, сейчас начинается псевдокризис?

Устал, наверное. Потому и не спросил сразу про инъекцию. Поспать ему надо, отдохнуть, а он ради здоровья великокняжеского ребенка свое гробит. А ведь годов уже немало, силы кончаются. И веры в счастливый исход нет, потому и считает, что сейчас тот самый страшный и ужасный псевдокризис, после которого станет еще хуже.

— Дорогой Дмитрий Витальевич, — я взял коллегу за локоть и оттащил к окну. — Что за лекарство, сказать не могу. Но поверьте, после него мальчику будет только лучше. Сейчас наладим подачу кислорода, сами заметите улучшение.

— Кислорода⁈

Приходится долго и муторно объяснять, как происходит вспомогательная подача. Вообще бы, конечно, сначала опробовать все на взрослом и Гневанов мне тут же это ставит в упрек. Соглашается быть подопытным кроликом.

— Кислорода мало! — пытаюсь я возражать, но вяло. Доктор переходит в наступление, и я сдаюсь. Мы кладем Дмитрия Витальевича на кушетку в той комнате, где всё в кучу собирали, подаем ему кислород из баллона в нос.

— Очень необычные ощущения — комментирует врач, вращая глазами. — Слегка голова закружилась.

Ага, запьянел чутка. Странно, с чего? Ну конечно, вентиль открутили на полную, и драгоценный газ расходуется на ерунду. Помощники Менделеева с интересом рассматривают происходящее, тихо переговариваясь. Один даже записывает показатели — мы меряем Гневанову давление по ходу действия. Волевым усилием тесты закончены, я спрашиваю мнение доктора.

— Да, это будет весьма полезно!

Попробовал сам. Мне интереснее, чтобы самодельные носовые катетеры проходимыми оказались, и расстояние между ними подходящее было. А то я сначала от большого ума на себе примерял.

* * *

'Моя дорогая Агнесс!

Пишу это письмо одновременно с чувством нежности и грусти! Мои мысли наполнены тобой, а каждый день, проведенный вдали, становится настоящим испытанием.

После нашего расставания в Петербурге мне пришлось отправиться в своё имение в Тамбовской губернии для решения неотложных дел. К сожалению, моё путешествие омрачило трагическое событие. Во время пути мой верный слуга, служивший нашей семье многие годы, погиб. Его утрата стала для меня глубоким ударом, ибо он был не просто слугой, но и надёжным, верным другом, которые не оставлял меня ни на минуты в тяжелые моменты жизни. Смерть несчастного Кузьмы напомнила мне о хрупкости нашего существования и важности дорожить каждым мгновением с близкими.

После завершения всех дел в имении, я направился в Москву для участия в важной церемонии. Сообщаю, что милостью императора был восстановлен в княжеском достоинстве мой род, что стало огромной и приятной неожиданностью, с которой спешу с тобой, моя радость, поделиться.

Прости, что так долго не писал тебе — чувствую, что попал в какие-то жизненные «качели». То взлет, то падение. Но нет ни дня, чтобы я не думал о тебе и о нашей свадьбе!

Вернувшись в Петербург, я принял участие в лечении сына великого князя Сергея Александровича. Малыш, которому всего четыре месяца, страдал от тяжелой пневмонии. Его состояние вызывало серьёзные опасения, и каждый день был испытанием для его родителей и всех, кто принимал участие в его лечении. Однако благодаря совместным усилиям и, смею надеяться, моему вмешательству, состояние мальчика начало улучшаться. Видеть, как жизнь возвращается к этому невинному существу, было для меня настоящим счастьем и утешением.

Каждое утро, пробуждаясь, я мысленно представляю наш дом и нашу будущую семью.