Кстати, Давид Лазаревич даже денег за визит брать не захотел, никак не подтверждая стереотипы о ведении дел его соплеменниками.

— Видите ли, ваше сиятельство, — сказал в ответ на вопрос о гонораре, — я знаю, кто вы, и что сделали для страдающих от сифилиса. Считайте это выражением моей личной к вам симпатии.

Он кивнул на окно, под которым эти самые пациенты терпеливо ждали в очереди своего довольно болезненного избавления от чумы девятнадцатого века. Неужели у Слонимского тоже кто-то подхватил?

— Ну давайте оформим привилегию на способ определения беременности на ранних сроках, — я вдруг вспомнил, что так и не рассказал профессору Соловьеву историю о жабках.

— Научно обоснованный? — Слонимский снял очки в золотой оправе и начал тщательно протирать стекла бархоткой.

— Самый что ни есть. Проверено, точность практически стопроцентная.

— Надо же, чего только ученые не придумают, — вздохнул Давид Лазаревич.

— Поверьте, они скоро изобретут даже таблетки от беременности.

— Вот так номер! — удивился поверенный. — Это же какое попрание патриархального строя случится! Женщины начнут тайком пить такие таблетки, и что же…

— Чье тело — того и дело, — не очень удачно пошутил я.

Давид Лазаревич даже не улыбнулся. Феминистские лозунги сейчас понимания не находят ни в каком виде.

— Мало нам абортов, так еще и это… Сколько деток не родится!

— Ну а сейчас сколько рождается и брошенные умирают, становятся бездомными побирушками?

— Что же… Такая логика мне тоже понятна. Давайте ваш метод, оформим в лучшем виде!

* * *

А немец решил брать быка за рога сразу. Хотя метафора так себе, получается, растительность на лбу у меня, что ли? Короче, мне телефонировали о желании господ Беттингера и Дуйсберга пообщаться утром после прибытия поезда Норд-Экспресс. Наверное, посчитали, что ночью всё же не с руки. Прибыть просили в гостиницу «Европейская», угол Невского и Михайловской, если я вдруг не знаю, где это. Интересно, они затраты на вояж потом спишут из налогов на представительские расходы? Надо как-нибудь узнать, а то я до сих пор на свои катаюсь. И место для переговоров пафосное, сказать нечего. Если бы не мой особняк на Сергиевской, так и вовсе можно ослепнуть на время от интерьеров.

Насчет понтов «Европейская» даст сто очков форы всем остальным вместе взятым. Тут прямо с порога в глаза лезло настоящее цыганское счастье в виде золоченой лепнины, люстр трехметрового высоты и и мраморных лестниц с ковровыми дорожками.

Господа из «Байера» отнеслись к моему появлению со всем уважением. Встали, руку жали, стрептоцидом и серой восхищались. Кофе нам принесли на серебряном подносе, в фарфоровой посуде. Короче, сразу возникла деловая и конструктивная атмосфера. Даже светские беседы заняли минимум времени. Так, обозначили про разницу в погоде, жаркое европейское лето и майнские вина, к которым я имею уже почти родственное отношение. Минут десять, не более.

Я почему-то Карла Дуйсберга чуть старше себе представлял, а он оказался мужчиной средних лет, чуть за тридцать. Черты лица аккуратные, высокий лоб, волосы стрижены совсем коротко, очки с не очень большими диоптриями, в модной тонкой оправе.