Нет, свое дело я не брошу ни за что. Осуществленная мечта, лучшая больница мира — и это без бахвальства. Других кандидатов нет. Возьму вот только фотографии, да дипломы и премии в рамочках. Вот пятеро красавцев, большей частью в летах: задумчивый профессор Рёнтген, француз Сюлли-Прюдом, книг которого я не читал, хотя он мне и прислал вскоре после знакомства, голландец Ван-Гофт с застенчивой улыбкой и легким беспорядком на голове, и мы с Романовским. Первые Нобелевские лауреаты девятьсот первого года. Дипломчик красивый, с красными цветами на фоне неба. Надпись по-шведски, но мне переводили формулировку: за исследования и открытия, касающиеся лечения сифилиса. Автографов вагон, будто в выпускном школьном альбоме. Надо перестать выпендриваться, убрать оригинал в достойное место хранения — а на стену заказать копию. А то потомкам достанется только выгоревшие на солнце два листика со следами краски. Бумага, правда, отличного качества.

С премией вышел небольшой казус. Посланцы Каролинского института долго пытались выяснить, кто из нас с Дмитрием Леонидовичем и что сделал первым. И мы честно показывали друг на друга: мол, это не я. Но заслуги есть, метод испытан, экономическая эффективность подсчету не подлежит, количество выздоровевших — миллионы. И премию дали нам, а не фон Берингу, который изобрел противодифтерийную сыворотку. Но я воспользовался своим правом лауреата и выдвинул его кандидатуру на следующий год. Прислушались, кстати, тоже дали. И даже пригласили в нобелевский комитет на постоянку. Но я отказался. Оно мне надо, эти дрязги ученых улаживать? Ведь это первые премии проскочили малозамеченными. А дальше комитет на «динамитных деньгах» наберет такую силу и мощь, что все ученые в очередь выстроятся, чтобы получить премию. И разумеется, начнут толкаться локтями.

Я снял со стены еще одну славную фотографию — шведский король Оскар II, мы с Романовским, а также примкнувший к нам Склифосовский. Последняя зима, когда он был еще здоров. Так и не бросил этот гадюшник министерский, хотя несколько раз порывался и даже писал прошение об отставке. Не приняли. Первым делом по возвращению в Питер — заеду к Николаю Васильевичу. Сколько ему жить осталось? Год, два? Впрочем, сейчас медицина стала сильно лучше, в том числе и моими стараниями. Хоть и в ограниченных объемах, появился пока еще секретный «панацеум», кабинеты икс-лучей уже повсеместно во всех больницах и даже травмпунктах... Нет, поборемся.

Больницу оставляю в хороших руках — меня точно будут вспоминать как доброго и справедливого руководителя. Ну что там такого, выгнал стажера пинками за косяк на операции? Это же просто часть учебного процесса, воспитательный момент. А вот герр Йоханн фон Микулич-Радецкий... Если послушать разговоры шепотом между молодыми докторами, профессор Баталов разрешил своему заместителю по медицинской части убивать любого, кто покажется ему подозрительным. Безо всяких последствий.

После миланской эпопеи я, во-первых, уговорил Йоханна на переезд в Базель (и тем самым получил в университете Бреслау черную метку), во-вторых, отплатил ему той же монетой. В смысле прооперировал лично. Пришлось удалить почти весь желудок и долго потом проводить тщательную ревизию брюшной полости. Зато отвоевали несколько лет жизни, как я надеюсь. Потому что в прошлый раз ему было отмеряно совсем немного, до девятьсот пятого, и умирал он как раз от рака желудка. Удаленный кусок пищеварительного тракта в госпитальный отвал не отправили, по просьбе пациента положили в банку с формалином и отдали в руки при выписке. Что он с этим собрался делать, не знаю. В музей, наверное, потом сдаст.

А пока у меня «дембельский аккорд». Запоминающаяся работа перед отъездом. Надо оставить долгий след в виде ярких операций. Поэтому все срочные и сложные случаи сейчас предполагают мое участие — на этом и держится слава клиники.