Деликатный стук в дверь, заходит дежурный врач.

— Герр профессор, вас просят в операционную номер пять. Там у нас конфликтная ситуация.

— Что случилось? — спрашиваю я, застегивая халат.

— Там пациент... холецистэктомия... требует, чтобы только вы оперировали. Мол, имеет на это право.

— Фамилия его как? Почему заранее не сообщили? У нас с ним договоренность была?

— Фаеш. Он не говорил раньше, но у него контракт высшей категории. А вот сейчас потребовал.

Контракт такой стоит примерно как небольшая яхта. Мы его предусмотрели на случай, если пациенту просто некуда девать деньги. За время работы такие было дюжину раз всего. Личный врач круглые сутки, одиночная палата-люкс, и... выбор персонала по собственному желанию. А я еще работаю, никто не объявлял, что меня нет.

Кстати, такие вот толстосумы хорошо помогают тем, кто заплатить не может, но имеет показания. Стажеры, опять же, бесплатно учатся. Не получают, правда, ни франка, но кормить их надо, и общежитие предоставляем. Введи мы плату — и некоторые бывшие ученики, оставшиеся у нас работать, шанса бы не получили.

Собственно, Фаеш, желающий всего за свои деньги, и желательно побольше, еще не попал в операционную. Лежал он в предбаннике, на вполне удобной и широкой каталке. Увидев меня, он оживился. Ну, насколько ему позволяла премедикация в виде атропина с морфием.

— Вот, видите, герр Баталофф, Фаеш всего добивается, если хочет! Я сказал тогда, что вы — мой хирург, и вот вы сейчас сделаете то, от чего отказались!

— Знаете, вам и тогда достаточно было произнести всего одно слово, чтобы добиться своего.

— Что за слово? — удивился он.

— Здравствуйте.

— Я ни с кем не здороваюсь! Никогда в жизни!

— Отлично. А теперь давайте я ознакомлюсь с документацией и поговорю с вашим лечащим врачом. Всего вам хорошего. В следующий раз я вас увижу спящим.

Бедный старик с дыркой в голове! Терпеть приступы печеночной колики столько лет, лишь бы доказать непонятно кому неизвестно что.

Я вышел из палаты, сделал глубокий вдох. Доктор Хаус из одноименного сериала предпочитал не общаться с пациентами. Дескать, так проще ставить диагнозы — анамнез у него собирали подчиненные. Как же я его понимаю!

Еще один вдох, выдох и вперед на обход. И зайду-ка я сперва в отделение гинекологии. Очень зря! Перед самыми дверями накатили тяжелые воспоминания.

***

Университетские акушеры вознамерились вызвать для перевозки «скорую», но я не согласился. Что они там сделают? Еще раз температуру измерят? Жиган нашел экипаж гораздо быстрее, чем Гартнер с Фюрманном смогли бы добраться до телефона. Я торопился, хотя и понимал, что страшное уже случилось.

— Что теперь будет?! — снова и снова спрашивала Агнесс.

Ее голос дрожал, как будто силы уже кончились. Я только вытирал слезы с её лица, чувствуя, что и мои собственные подкатывают к глазам. Хотелось выть, кричать, проклинать судьбу, но я не мог себе этого позволить. Показывать свои эмоции — чересчур большая роскошь для меня сейчас.

— Всё обойдется, любовь моя, — наконец выдавил я.

Что будет — я слишком хорошо понимал, только вслух говорить не хотел. Если коротко, то ничего радостного. При таком диагнозе надо срочно удалять остатки плода и лечить начинающийся сепсис. Только молиться оставалось, чтобы процесс не набрал обороты.

В университетской клинике нас уже ждали. Заведующий кафедрой акушерства, профессор Гот, лично приехал в больницу. Оказалось, что Гартнер и Фюрманн были передовым отрядом, а основные силы вступят в бой только сейчас. Назначили консилиум через час, или, если участники соберутся раньше, то по мере готовности.