— Чёрт… — прошептал я. И только потом понял, что дрожу. Не от страха — от бессилия.

Внизу, у подножия сопки, мелькнул силуэт казака. Ординарец держал поводья. Не мои. Генеральские кони уже были под седлом. Просить? Поздно. На войне, когда всё рушится, лошадей никому не одалживают.

* * *

Я сорвался с места и, не разбирая дороги, скользя по раскисшей глине, цепляясь за кусты и воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Опоздать нельзя. Нужно разворачивать всех обратно. Немедленно! К Фынхуанчену? Это где? Или попытаться пробиться к Мукдену? Куда? Хаос…

В лощине уже царила тревога. Люди смотрели вверх, в сторону сопки, где разорвался снаряд. Они ждали сигнала, ждали плохих вестей — и получили. Михеев, Жиган, Гедройц стояли у повозок, как фигуры на шахматной доске перед рокировкой. Увидели меня — грязного, бегущего, растрепанного, с искажённым лицом. Все сразу поняли.

— Отступление! — выкрикнул я, подбегая к ним, задыхаясь. — Общий приказ! Японцы прорвались! Немедленно сворачиваемся!

— Обратно? Куда обратно? — Михеев подбежал ко мне. — Мы же только достали котлы варить ужин!

Мир снова поплыл. Земля заходила под ногами, тошнота подступила к горлу. Всё внутри качалось и шумело. Михеев придержал меня:

— Евгений Александрович! Вас ранило? Что с вами?

— Контузия… — пробормотал я. — Снаряд рядом лег… но живой. Всё потом. Сейчас — эвакуация. К Фынхуанчену — на север. Тем путём, каким пришли. Разворот немедленно!

Жиган, как всегда, среагировал первым. Не задавая лишних вопросов, он уже рявкал:

— По коням, сукины дети! Живо! — он уже дёргал за поводья ближайших лошадей. — Разворачиваемся! Грузимся, туда его, быстро, как на пожаре!

Началась лихорадочная суета. Нервы были на пределе. Сестры бледные, санитары растерянные. Кто-то что-то уронил, кто-то наступил на чью-то руку. Никто не просил прощения. Не до того.

Гедройц командовала коротко и чётко, укладывая коробки с инструментами так, будто каждая минута стоила жизни. Сестра Волконская звала поимённо санитарок, но её голос тонул в гуле шагов, всхлипов, скрипа упряжи.

Михеев подвёл меня к ближайшей повозке и практически втиснул внутрь:

— Ложитесь, поедете лежа. Вы с лица на покойника похожи.

Я не стал спорить. Навалилась слабость, с какой не справиться даже усилием воли. Лежал, слушал, как они бегают, кричат, грузят. Где-то снаружи рычал Жиган:

— Ставь поперёк! Не влезет — пни, чтоб влезло! Мы не на парад едем…

Кто-то матерился от страха, кто-то — от усталости. Лошади тяжело сопели, срывались с места и тут же увязали. Они были не меньше нас на грани.

— Не разбиваться! Колонной, друг за другом! Кто отстанет — считай, остался здесь! — командовал Михеев.

Наконец обоз сдвинулся. Медленно, неуверенно. Подгоняя измученных лошадей криками и кнутами, мы поползли по раскисшей дороге на север, прочь от грохота боя, который теперь звучал за спиной, как дыхание неотвратимой беды.

Путь назад был сущим адом. Дорога, и без того плохая, после прошедшего дождя и движения войск превратилась в вязкое месиво. Колеса глубоко увязали в грязи, лошади выбивались из сил, скользили, падали. Мы толкали повозки, подкладывали под колеса ветки, ругались, обливались потом и грязью. Скорость была черепашьей.

Я не выдержал, вылез из повозки, тоже начал помогать ездовым. То и дело накатывала тошнота, но спасал пустой желудок — я уже давно ничего не ел.

Дорога продолжала оставаться адской. Вязкая жижа засасывала колёса, тянула за сапоги, не отпускала.