— Простите, чем вызвали ваше недоверие? — спросила она ледяным тоном.

И ведь странные люди. Армию нашу ругают с чувством, с толком, с расстановкой, начальство обзывают метко и зло, но в бой — хоть сейчас. Только свистни. Все как один — вперед, помогать, вытаскивать, спасать.

Выберемся, напишу на всех представление к награде. Формулировку придумаю. Не «за доблесть в бою», так «за стойкость духа в экстремальных санитарных условиях». Или просто: «За то, что не сошли с ума».

Глядя на них, наверное, и мужская часть коллектива дружно терпела. Эти начальство ругали куда более крепкими словами, но мне никаких претензий не высказывали. Посчитали таким же подневольным, как и они.

После демарша Волконской ко мне подсела Гедройц, всё так же привычно попыхивая папиросой.

— Евгений Александрович, а почему вы вообще решили начать этот разговор?

И я объяснил, казалось бы, очевидное. Что не стоило ввязываться в авантюру и тащить за собой людей, подвергая их смертельному риску.

— Но ведь вы всех предупредили. Все знали, куда идут. Сами выбрали. Так что, ваше сиятельство, нечего терзаться. Это уже случилось. Как говорится, фарш назад не провернешь, — она затянулась, выпустила дым. — И не хочу сейчас про врачебный долг и прочий пафос. Но вы же сами видите: тут есть раненые, больные, отчаявшиеся. И если не мы, то кто? Так что бросьте эти свои сомнения. И ведите нас дальше.

* * *

Фэнхуанчэн появился на горизонте неожиданно. Пройдя какой-то очередной поворот, я понял, что пришли. Перед нами на дороге образовалась пробка — дозор производил фильтрацию прибывающих. Додумался же кто-то с самого начала распихать подразделения куда надо. Я, признаться, ожидал такого же бардака, как и по дороге сюда — брошенные обозы, деморализованные солдаты, штаб без связи и командиров, уехавших «на позиции» и не вернувшихся. А тут — окопы. Настоящие. Свежие. Глубокие. В несколько линий. Брустверы, ящики с песком, пулемётные гнёзда, обустроенные с толком и знанием дела. Видно — не просто драпали куда глаза глядят, а готовят оборону.

Мы дождались очереди, и нас тоже посчитали. Куда ехать, не сказали, да я этого и не ждал на этом этапе. Осмотрели повозки, проверили документы. Пропустили. Без улыбок, но и без лишних слов. Люди здесь уже видели слишком многое, чтобы удивляться очередной забрызганной грязью колонне.

Я оставил наших в сторонке, а сам в сопровождении Михеева поехал искать штаб. Встречные с энтузиазмом направляли нас в разные стороны. В итоге мы прибыли на место, где штаб был в самом начале, и только оттуда нас направили к зданию бывшей уездной управы. О прежних обитателях говорили пустой флагшток и оставшаяся висеть табличка у входа. Перед крыльцом стояли двое часовых. Я спешился, критически посмотрел на сапоги, решил, что никто от моего внешнего вида в обморок упасть не должен, и зашел внутрь.

В штабе царила традиционная для подобных мест кипучая имитация бурной деятельности. Все свято блюли главную заповедь офисного работника и перемещались быстро, с озабоченным видом и непременным атрибутом занятости — бумагами в руках. Поймать кого-то, способного ответить на вопросы, удалось не сразу.

Меня проводили к дежурному офицеру. Им оказался худой штабс-капитан с нездоровым румянцем и следами хронического недосыпа в виде красных глаз, которые он время от времени начинал потирать. Услышав, кто я, он тяжело вздохнул.

— Только вас мне и не хватало… Не в смысле, что госпиталь не нужен. Очень нужен! Просто некогда вами заниматься.

— Так выделите место и не мешайте, остальное мы сами.

— И что же вам надо? — штабс посмотрел на меня с любопытством. Удивился, наверное, что я ничего не требую.

— Место не ближе пяти вёрст от передовой.