Через час мы закончили. И пациент пока оставался живым. И даже давление слегка поднялось — помогло переливание.

Я снял перчатки, вытер лоб. Посмотрел на Бурденко.

— Поздравляю. Но. За это время доктор Михеев провел уже две ампутации. То есть мы своим благородным поступком кому-то одному операцию не дали сделать. Возможно, за это время состояние раненого ухудшилось. Теперь понятно, зачем на сортировке черные метки? Мы должны спасти как можно больше людей, извините за пафос. И кем-то приходится жертвовать. Ну что, Николай Нилович. Если выживем — приглашаю к себе в клинику на стажировку. Под моё руководство.

Он застыл. Потом слегка покраснел. И улыбнулся — тихо, сдержанно, но искренне. Как человек, которому вдруг подали руку из будущего.

— Спасибо, Евгений Александрович. Для меня… это честь. Приложу все усилия… Я про «Русскую больницу» даже не думал…

— Помечтали, и хватит. У нас отдых, пока мы перемываемся.

* * *

К вечеру поток раненых потихоньку начал убывать. Привозили, конечно, но не так бешено — хватило времени даже пообедать. Почти бездельничали, получается. Мы с Михеевым сидели на солнце и грелись, как два кота. Я мечтал о постели — мягкой, обволакивающей. Можно и Агнесс под бочок, чисто для пущего уюта.

Александр Васильевич травил душу воспоминаниями о гражданской жизни:

— Публика, Евгений Александрович, совсем, простите за грубость, зажралась. «Всё болит» среди ночи — это уже классика. А перед отъездом, — он поднял палец, — диспетчер рассказывал, звонили и требовали врача, потому что младенец, видите ли, «невкусно пукнул». Телефон — это зло! Он из средства связи в повод поболтать превратился. Даже боюсь представить, что дальше будет…

— Только хуже. Сначала телефон сделают портативным, размером… ну вот с ваш портсигар.

Михеев удивленно на меня уставился.

— Можно будет звонить из любого места. Хоть с улицы бригаду сразу вызвать.

— Да ладно!

— А потом и вовсе его в мозг встроят.

— В черепную коробку⁉

— Именно. Три раза мигнули — набрали «ноль три»!

Футуристические фантазии прервала повозка в сопровождении конного штабс-ротмистра.

— Где князь Баталов?

А я видел его раньше. Ну точно, адъютант Кашталинского. Встал, подошел.

— Слушаю вас.

Штабс спешился, приблизился ко мне почти вплотную.

— Ваше сиятельство, личная просьба генерала Кашталинского… Поручик Волков… Тяжело ранен час назад, вот, доставили. Николай Александрович очень… Если можно…

— Выгружайте, я сейчас посмотрю.

Не повезло Волкову. Осколочное ранение живота, скорее всего, кровит там неслабо. И лицо. Месиво просто, переломы нижней челюсти плюс раны. Если останется жив, вряд ли сможет улыбаться. И есть нормально тоже. Ага, а вот и знакомое скобяное изделие — шлем, один из тех, что взял у меня «для эксперимента» Куропаткин. Дырочка свежая явно еще от одного осколка, не долетевшего до головы поручика.

Штабс-ротмистр не уезжал, ждал вердикта, или еще чего-то. Я повернулся к фельдшеру:

— В операционную. Немедленно. Готовьте к операции. Пригласите Гедройц и Бурденко. Я скоро буду.

— Что скажете? — офицер подошел чуть ближе.

— Ничего. Сейчас будем оперировать. Чем это закончится, не могу сказать. Будете ждать?

— Если можно.

Я пошел переодеваться. Надо сказать Жигану, пусть прачек еще найдет, а то с такими темпами мы скоро голыми оперировать будем.

Бригада уже мыла руки в предоперационной.

— Как наркоз давать? — тихо спросила Гедройц.