— На сортировку, — сказал я Бурденко и кивнул в сторону площадки. — Пошли, Николай Нилович. Сейчас начнётся.

Он шёл рядом, доставая на ходу блокнотик. Собирается писать записочки, чтобы прикреплять их к одежде осмотренных.

— Так дело не пойдет, — показал я на блокнот. — У нас новая система.

— Какая же? — Бурденко встал столбом.

— Доктор Михеев! — позвал я коллегу. — Александр Васильевич, поделитесь цветовыми маркерами, пожалуйста.

Николай получил четыре мешочка, открыл один из них, и удивленно вытащил кусочек желтого ситца.

— И как это?

— Просто. Зеленый — легкораненые. Желтый — могут подождать. Красный — срочно на стол. Чёрный…

— Понял, кому помощь не оказываем, агонирующие и умершие.

— Быстрее, чем записочки, не слетят — на заколках и понятнее персоналу. Вперед!

Сортировочная площадка уже гудела. Носилки стояли в три ряда, и их продолжали разгружать. Кто-то ворочался, чтобы лечь поудобнее. Стоны, крики. Возбужденный раненый, которого перестали удерживать на секунду, вскочил, пытаясь куда-то пойти, и тут же упал. Некоторые лежали неподвижно.

— Ну, давайте, — я чуть подтолкнул Бурденко вперёд. — Фельдшера уже измеряют давление, не отставайте.

Он замер, не решаясь пойти. Куда делся весь энтузиазм?

— Евгений Александрович… я…

— Нет времени! — прикрикнул я. — Сортируйте! Я рядом, контролирую. Вам решать их судьбу сейчас. И помните — гипердиагностика здесь разрешена.

Он постоял еще несколько секунд, прямо-таки завис. Потом кивнул. Вдохнул. И начал.

— Красный. Артериальное кровотечение. Наложите пока жгут получше, кровит. Зеленый, в сторону. Еще зеленый. Желтый, в перевязочную. А этот… — доктор запнулся. Парень лет двадцати, лицо серое, еле дышит, изо рта — кровавая пена. — Черный. Морфий один миллилитр в мышцу.

Я почти не вмешивался. Так, пару раз подсказал, после чего поменяли цвет с зеленого на желтый. Но главное не это, ошибки у всех случаются. Учится ведь еще. Зато сразу понял, что такое ответственность, не побоялся. Не оглядывался поминутно на меня, чтобы получить одобрение своих действий.

Минут через десять я сказал:

— Здесь не красный, черный. Высокая ампутация в наших условиях — скорее, жест отчаяния. Тратим много времени, а шансов у пациента мало.

Я осмотрел раненого. Мои представления о его шансах не совпало с мнением Нилыча.

— Случай спорный, — вдруг заупрямился Бурденко.

— Раз вы настаиваете, то давайте проведем ампутацию. Санитары, срочно в операционную, не спим!

Я кивнул Гедройц, и она заняла наше место на сортировочной площадке. Мы пошли мыться. Когда зашли в операционную, раненый уже лежал на столе. Да, правую ногу не спасти. Как он жив еще с такой травмой? Бедро размозжено почти до паха. Бледный, дышит часто. Весь мокрый — так вспотел. Что же тут будет летом⁇

— Кто нам доложит состояние? Группу крови определили? Венозный доступ получили? Где капельница? Чего ждем? — поторапливал я сотрудников. — Травматический шок лечить надо, а не смотреть на него!

— Сто на шестьдесят, пульс сто двадцать, температура тридцать шесть и две.

— Начнем, помолясь, — перекрестился я. — Скальпель!

Работал Бурденко хорошо. Спокойно. Видно, что практиковался много, ассистирует не впервые. Не позволял себе лишнего, приказы выполнял четко. Техника хромает еще, но сейчас он опыта наберется быстро — особенно если такие поступления раненых будут регулярными.