— Продолжайте князь. Вижу это еще не все.

— Не все. Позвольте напомнить о белых гимнастерках. Прекрасно смотрится на строевых смотрах, согласен. Но на позициях… Господа, солдаты уже начали мазать форму грязью, красят ее какими-то самодельными красителями. Потому что понимают, какую удобную цель представляют. Как говорят, жить захочешь, еще и не так раскорячишься. Так может наше интендантство озаботится этим вопросом? Оставить белую форму для нахождения вне полосы соприкосновения с противником, а полевой вариант сделать более незаметным? Уверен, это существенно снизит потери личного состава.

Где-то в углу закашлялся кто-то из интендантов. Один из молодых штабистов опустил глаза. Они что там, уже начали подсчитывать, сколько будет стоить окраска гимнастерки и какая сумма после этого мероприятия двинется в направлении их карманов?

Кашталинский сидел спокойно, почти равнодушно, будто речь шла не о спасении тысяч людей, а о выборе вина для пикника. Потом тихо сказал:

— Ваша позиция принята, князь. Я донесу её до командования.

До Куропаткина? А почему его нет тут с нами? Так-то мне и в Мукден не тяжело скататься. После того как побывал под артиллерийским обстрелом, невысокий уровень чинопочитания у меня еще больше упал. Так и дно пробью — аккурат к высочайшему визиту. Но Кашталинскому хамить не стал, коротко поблагодарил за внимание, сел.

* * *

Возвращаясь с совещания, я поймал себя на странном ощущении: злость ушла, а усталость осталась. В голове лениво крутились обрывки мыслей. Я вспоминал грустный доклад подполковника Данилова — мы с ним пересеклись уже за чаем.

Говорил командир полка об атаках японцев. «Как заведённые, князь, — сокрушённо качал он головой. — Без воплей, без размахивания флагами. Просто молча идут. Иногда кричат „Банзай“. И ведь не остановишь. Пока половину не выбьют, не повернут. Переступают через своих, и дальше прут. И ведь если взять каждого отдельно — соплей перешибить можно. Крестьяне в основном, всю жизнь на рисе и водорослях каких-то. А вместе соберутся, хоть караул кричи».

Я тогда спросил, наивно:

— Что, и пулемета не боятся?

Подполковник горько усмехнулся:

— Невозможно проверить. В нашем полку нет ни одного. У нас и артиллерия — две старых трёхдюймовки, от переплавки спасли, наверное. Зато у японцев по штату семнадцать пулеметов! — тут Данилов поднял палец вверх, призывая меня оценить степень огневой мощи противника. — На дивизию. Что остается? Только надеяться на трофеи.

Вот вам и «великая армия». Вот вам и подготовка к войне. Пролюбили все полимеры. А я ведь в «колокол начал бить» уже давно, пилил мозг Сергею Александровичу. И все без толку. «Да с кем там воевать-то, дикари». А ничего, что первый японский император сильно подревнее наших всех помазанников будет?

Наверное, я очень уж глубоко погрузился в медитацию, чуть не сполз с седла, меня успел толкнуть Жиган.

— Вот, Евгений Александрович, говорю, железку строят. Вот те на! Вот думаю, это же от Мукдена тянут?

— Какую железку?

В голове у меня, видать, из-за дремы, возникла сцена из фильма про Павку Корчагина, где комсомольцы, вместо того, чтобы тянуть узкоколейку в Боярку и спасать киевлян от неожиданно наступившей зимы, начали собирать митинги по поводу первой шпалы. Позже какой-то злопыхатель стройку века раскритиковал, мол, вредители и дураки, зачем-то насыпь делали, времянку можно просто на землю бросить.

Я огляделся. И действительно, рельсы тащат, шпалы кладут, рабочие энтузиазм проявляют…

— Говорят, только по секрету, — Жиган наклонился ко мне, понизил голос, хотя рядом никого и не было, — это для того бронепоезда, что вы с генералом Чичаговым в Харбине смотрели.