Управляющий, провожая, хмурился:

   — Не быть бы грозе!

   — Парит, — согласился Никита Иванович. — К ночи, должно быть, грянет. Небо-то ясное.

С собой в карету боярин не взял никого, подумать хотел. Иоаким — человек с норовом. Не Никон, но тоже — столп. Тяжесть руки его, крестом обременённой, уже многие на себе испытали. У Никиты Ивановича про запас был козырёк приготовлен. Великий государь братьев боярыни да княгини — ослушниц — пожаловал: Фёдора Соковнина — в Чугуев, Алексея — в Острогожск. Патриарх, должно быть, усмехнётся: если сие пожалования, то что — ссылка? И сядет на крючок: быть на воеводстве — великая милость, служба царю и отечеству. А Соковнины не боярского рода, чтобы сидеть в Астрахани али в Казани.

Никита Иванович, правду сказать, поёживался от своей затеи. Куда лезешь, князь? По царскому хладу соскучился? Ввергал себя в опасное заступничество не ради глупых баб, хотел обелить само имя князей Одоевских. Сын Яков, крутой на расправу, был ведь на пытках боярыни Федосьи Прокопьевны. Служба царская, царь такие службы помнит, но ведь и народ помнит.

От пасмурных мыслей и в природе потемнело. Глянул боярин в окошко — тучи валят из-за леса, как из вулкана. На картинах этакое видел. Половина неба черным-черна, уже блистали молнии, хотя грома не слышно было. Никита Иванович открыл дверцу, крикнул кучерам:

   — Гоните!

Свистнули кнуты, князя прижало, но убыло тьмы. Выкатили на ровное место, в поле, и тут их догнала и накрыла лиловая туча. Молнии падали, как стрелы, громы разносили мир вдребезги, и Никите Ивановичу чудилось — голова у него от каждого удара лопается. Загудело, зашипело — ливень!

   — Стойте! — закричал князь кучерам. — Стойте! Убьёт. Ребятам верховым покричите, пусть в карету идут.

Ребята прибежали. Уже вымокшие, но радовались, имея над головой спасительную крышу.

Вдруг слева — да ведь из земли! — выросло ярое, развесистое дерево. Хрястнуло так, будто карету пополам разломило. Ребята крестились, Никита Иванович тоже достал крест с груди, поцеловал. И — пламя в лицо!

Тьма, покой. Но кто-то тряс за плечи, кто-то бил по щекам. И — радостный вопль:

   — Жив! Жив!

   — Жив, — согласился Никита Иванович, — а кто не жив?

   — Кучера, — ответили ему.

Открыл глаза, поднялся. Верха в карете как не бывало и дверей как не бывало. Деревянные резные стойки дымились.

   — Где ребята? — спросил Никита Иванович.

   — Мы их наземь положили, прикопали. Вроде дышат, но оба без памяти.

   — А что же... дождя-то нет?! — удивился Никита Иванович.

   — Маленько каплет.

   — Поехали, — приказал князь.

   — Вроде и не на чём, — сказали ему.

   — Ну а кони-то... целы?

   — Целы.

   — Посадите меня на лошадь.

   — В Выхино?

   — Москва ближе. В Москву!

А гроза и в Москве наделала переполоху. У царицы начались схватки. Доктора всё своё умение явили: спасли плод.

Глава одиннадцатая

1

На Петра и Павла в Боровскую тюрьму явился с розыском дьяк Фёдор Кузмищев. Якобы по делу мещанина боровского Памфила и жены его Агриппины. В Москве брали к пытке стрелецкого полковника Иоакинфа Данилова, чья жена Мария Герасимовна была соузницей боярыни Морозовой да княгини Урусовой.