Картина из рассказа получалась горестная. Турки попирают свои же законы и установления: поборы с патриаршеств, с храмов, с общин — безмерные, а если запрашиваемого нет — обвиняют в непослушании, казнят смертью.

Фёдор Алексеевич вздохнул, перекрестился.

   — Завещано апостолом: «Помыслите о претерпевшем такое над Собою поругание от грешников, чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашими...» Беда восточных церквей — от визиря Кара-Мустафы. Мудрый Кёпрелю умер, а сей новоявленный Аттила затевает походы великие и страшные. В Чигирине мы в прошлом году побили османские полчища — опять пожаловали. Кара-Мустафа на поживу надеется, но Украина вся пограблена. От войны вместо прибыли — разорение. Вот визирь и безумствует. Мне сказывали: этот Чёрный Мустафа запросил с града Дубровника год тому назад семьсот мешков золота. Хотел много — ничего не получил, а гордыня распирает. Взвинтил дань до двух миллионов дукатов, ихнею мерой — это больше четырёх тысяч мешков.

Повздыхали о басурманской напасти, и разговор перешёл с худого на хорошее. Тимофей рассказал государю о своём пребывании в Синайской обители.

   — Более тихого пристанища для кающихся я не видывал! — Любовь была в словах иеромонаха. — Сё — вместилище строжайшего подвижничества и святой простоты. Здесь спасались преподобный Нил, составивший «Книгу христианина», Анастасии Синаит, Иоанн Лествичник, но не богословской наукою славен Синай — постом, молитвой, богоделаньем.

С восторгом Тимофей рассказал о мозаике Преображения Господня в Соборном храме, построенном ещё при императоре Юстиниане I.

   — Мозаика в алтаре. Стена вогнутая и сплошь унизана золотистыми камешками — искры! искры!

Фёдору Алексеевичу казалось: сияние алтарной стены отражается в огромных чёрных глазах иеромонаха. А тот лепил картину — словами, руками:

   — Господь стоит на воздухе. На Него свет тремя струями. Лицо неземной красоты. Одеяние бело, но пылает, Илия да Моисей тоже парят, а у пречистых ног Его ниц Иаков с Иоанном, а Пётр — он же камень, твердыня — смотрит, заслонясь рукою. Ниже в поперечной раме все двенадцать апостолов, а над их головами опрокинутые красные чаши — излияние презрительной благодати Духа Святого. По сторонам рамы, в кружках, головы строителей собора — императора Юстиниана да супруги его Феодоры.

Рассказал Тимофей и о гонениях на монастырь. Лет десять тому назад янычары собирались храмы разорить, иноков зарезать. За 313 500 пиастров синаиты выкупили свои жизни и спасли обитель. Продали корону Божией Матери, драгоценную водосвятную чашу, оклады с икон, с книг.

Архимандрит Варсонофий, поддерживая разговор, вспомнил: посланцы Синайской обители не раз приезжали в Москву. Мудрый Симеон Полоцкий, потрудившийся разыскать старые разрядные книги, уточнил:

   — Жалованная грамота Синайскому монастырю приезжать за милостыней каждый четвёртый год была дана великим государем Михаилом Фёдоровичем и святейшим патриархом Филаретом ещё в 1630 году. А в царствие Алексея Михайловича одна грамота присылать иноков синайских за милостыней раз в шесть лет была дана в 1649 году, а в 1654-м — другая, подтверждающая.

   — Ныне Господь послал Синайскому монастырю архимандрита Иоанникия, — сообщил Тимофей. — Обитель благоухает благочестием, и всякая её ветвь в цвету. Архимандрит возобновил обитель Козьмы и Дамиана возле Раббийских скал, в Соборном храме отделал трапезную перламутровой костью индийской черепахи. Дивная красота! Блаженнейшая! Но многое — увы! — остаётся в безобразных развалинах, наследие арапских набегов.

   — Пусть синайские иноки приезжают к нам, — пригласил Фёдор Алексеевич.