— А завтра или сегодня небеса разверзаются? О чём ни помолись — сбудется.

   — Всякий день, всякую ночь для молитвы, коли сердце чистое, небеса не затворены...

   — Фёдор Алексеевич, а о чём бы ты хотел Бога попросить?

   — О покое в царстве.

   — А я — чтобы сына тебе родить! — приникла к мужнему плечу. — Мне немножко страшно. Рожать — куда денешься! Уж такая доля женская... Я кричать не хочу. Я, когда маленькая ушибалась, — ни за что не плакала.

   — Будь покойна. У нас докторов — целая дюжина.

Легли в постель. Задремали, но Агафья Семёновна спросила, и по голосу было понятно — улыбается:

   — А в чём завтра будут бояре, твоя царская дворня?

   — Богоявление — великий праздник. В золотых ферязях все должны быть.

   — А на Масленицу в бархатных или в объярных?

   — Масленица — всему народу радость. В бархатных.

Указ носить в разные дни разное платье боярам, окольничим, думным людям, дворцовым чинам Фёдор Алексеевич объявил в конце декабря.

   — Ты у меня выдумщик! — Агафья Семёновна сладко потянулась.

   — Если есть чем украсить жизнь, укрась её, — сонно сказал Фёдор Алексеевич.

   — Отменил бы ты указ носить бабьи охабни провинившимся дворянам.

   — Бабьи охабни носят робкие сердцем, кто с поля боя бежал.

   — Господь Бог убийц прощает. Зачем позорить людей? Позор отца на всё семейство ложится. Детишек-то небось, как зверят, травят, и ровесники, и взрослые дураки.

   — Милость царицы — цветы царства. — Фёдор Алексеевич дотронулся рукой до щёчки Агафьи Семёновны и заснул. Засмеялся во сне, и уж так славно.

...Царь спал, да супротивники его бодрствовали. В полночь в доме Ксении Ивановны, бывшей казначеи боярыни Морозовой, молились о завтрашнем походе верных на царя отступников, на погубителей веры и Святой Руси.

Игумен Симеон Крашенинников после молебна помазал елеем воинство своё, и первым Афанасия, сына Аввакума, принёсшего из Мезени оружие, произведённое и освящённое его батюшкой, протопопом — берестяные грамотки с личинами царей и архиереев, истребивших святость древнего обряда. На Афанасия глядели с горестным умилением: вылитый Аввакум, только шея-то длиннющая — лебедёнок! Дело предстоит страшное, рукастым медведям царёвым только лапой махнуть — слетит головушка.

Глаза у паренька — соколиками, отцовской породы, да ведь и человек северный, в Мезени родился. Шестнадцатый годок. С рыбаками в море хаживал.

Море — страх Божий, но простор, воля, а завтра — зверю в пасть.

Испивши святой воды, заговорщики легли спать. На полу, на тулупы. Через два часа их подняли. Помолились, попросили друг у друга прощения, пошли. По двое, по трое.

Проста была русская жизнь. Хочешь на царя поглядеть, ступай в Кремль, в Успенский собор. Тут тебе и царь, и патриарх, и бояре — краса да гроза Московского царства.

Афанасий шёл вместе с Герасимом Шапочкиным. Герасим нёс узел. В узле большая корчага с дёгтем, в корчаге палка, обмотанная тряпьём. У Афанасия в торбе за плечами лежали отцовские берестяные картинки.

В Кремль вошли через Спасские ворота.

Герасим, показывая на Ивана Великого, сказал:

   — Давай-ка поменяемся. Я полезу на колокольню, а ты ступай в Архангельский собор.