— Чему же быть ещё? — спрашивал себя Никон и знал: ничему.

Ему шёл семьдесят седьмой год. Семь — святое число, но он всю жизнь отметал магию цифири. Православному человеку грех играться в гадания. Жив, и слава Богу.

На третий день плавания, за двадцать вёрст до Волги, на борт струга поднялись иноки Воскресенского монастыря. Иеромонах Варлаам, столько лет деливший с господином своим ферапонтовское заточение, а с ним иеродиакон Серафим. Тоже человек верный.

Поплакали. Варлаам и Серафим отслужили молебен. Никон благодарно взял Варлаама за руку, долго не отпускал.

   — Плывём той же дорогой, что была нам двадцать девять лет тому назад. — И засмеялся тихонько. — Господи, вы же — поросль, а сё было в пятьдесят втором году... С мощами святителя Филиппа плыл. На патриаршество.

Погода, щадя болящего, после долгих дождей установилась погожая. Солнце днём припекало, как в июле, благоуханные вечера радовали теплом, а старец мёрз.

   — Далеко ли до Ярославля? — единственное, что спрашивал у Варлаама, у архимандрита Никиты. Архимандрит не захотел оставить болящего без своего духовного попечительства.

Праздник Успения Богородицы встретили в Романове, но служили на струге, ехать в храмы у Никона не было сил.

Утром 16 августа болящий громко вскрикнул. Варлаам заметался, но увидел: старец манит его наклониться.

   — Духовника позови!

Пришёл архимандрит Никита.

   — Далеко ли? — спросил святейший.

   — Толгский монастырь уж виден!

Никон осторожно, боясь вызвать боли, вздохнул:

   — Дожил-таки до Ярославля. А то всё пустыни, пустыни! — и опять замолчал, только глаза ширились. — Всё во мне болит, всякая кровиночка. Останови, Никита, корабль. Тотчас останови!

Причалили где пришлось.

Болящий попросил напутствия в вечную жизнь. Исповедал грехи, причастился запасными дарами из рук духовника. А потом уснул, покойно, глубоко. Пробудился окрепшим, боли унялись.

День перевалил за половину, когда струг Никона подошёл к Толгской обители.

Братия встречала старца, как встречают великих архиереев. Принесли чудотворную икону Толгской Божией Матери, обретённую во времена святителя Петра, московского чудотворца. Никон приложился к иконе. И тут выступил из толпы иноков старец, пал на колени перед одром святейшего, обнял ноги его, поцеловал.

   — Кто ты? — спросил Никон.

   — Аз бывший наместник Спасоярославского монастыря, архимандрит Сергий, — ответил кающийся. — Злобна тварь, ругатель твой. После суда, когда тебя из сана извергли, радовался твоему несчастью и над именем твоим кочевряжился, пинал тебя, поверженного.

И торопясь, плача, Сергий принялся рассказывать о чудесном явлении святейшего нынешней ночью. Во сне ли, наяву ли, но от Бога.

Никон возложил руку на голову Сергия, сказал:

   — Когда возвышает нас Бог, много, много вокруг ищущих счастья. Когда же нас гонят — то опять же сквозь толпу, кричащую посоромины. Прощаю тебя, Сергий. Бога о прощении моли!

Больной стал, и братия Толгской обители, получив благословение великого старца, удалилась.

Ночевать решили у монастырской пристани. Пусть святейший наберётся сил перед завтрашними торжествами.

В Ярославь поплыли утром. На Волге ни морщинки. Катит поток серебро румяное, где-то за далями вливается в небеса. Оттого и небеса розовые, и берега как в цвету.

Зашли в речку Которосль, стали против Спасо-Преображенского монастыря. Древнейшего, основанного в 1216 году. Ярославское княжество на два года моложе сей дивной обители.