— Умер.

   — Сказали — и сбылось? Страшно!

   — Бесовство всё это.

   — А где теперь патриарх Никон? — Вопрос царицы был такой простодушный и такой нежданный.

   — В Ферапонтове, в монастыре. На покое.

   — А говорили: в цепях, в тюрьме.

   — Праздные разговоры. Монаху положено Богу молиться. Коли ушёл от мира сего, так нечего свары заводить, суете предаваться. Молись! Места там хорошие. Озера, лес, тишина.

Просторные воды возвеличивают душу: неба прибавляют. — Заглянул в лицо Наталье Кирилловне: — Ты не думай!.. Я его помню. Послал ему за день до нашей свадьбы семьсот рублей серебром, три меха на шубы: на соболью, на лисью, на беличью. Сукно и тафту для шуб. Всё как надо. Пятнадцать трубок полотна. Самого тонкого. Двадцать полотенец. С вышивками. Разве плохой подарок?

   — Богатый!

   — Вот и я думаю, богатый!

Вернулись в избу.

Наталья Кирилловна подала щи. Прочитали «Отче наш», взялись за ложки.

   — А ведь вкусно! — вырвалось у царя.

   — Да ведь и красиво, — улыбнулась Наталья Кирилловна.

Щи были красные, дух грибной.

   — Красиво! — согласился царственный едок. — Огонь! Пламень! Я таких щей и не ел никогда. Капуста и впрямь похрустывает. Вкусно, драгоценная моя хозяюшка.

Наталья Кирилловна подала кашу. С корочкой. Царь попробовал:

   — Духовито!

Слова это слова, но нет лучшей похвалы хозяйке, когда стряпню едят, по сторонам не поглядывая.

Принесла Наталья Кирилловна и оладушки. Поджаристые, так и просятся в рот. Отведала: не хуже, чем дома пекла, в Киркине. Съел и царь.

   — До чего же простая еда хороша! — Посмотрел на Наталью Кирилловну серьёзно. — А согласилась бы ты вот так, в избе, всю жизнь прожить?

   — Я — как муж! Он крестьянствовать, и я крестьянствовать. Ну а коли он — царь, так и я царица. — И палец к губам приложила.

   — Что? — прошептал Алексей Михайлович.

   — Снег скрипит.

   — Стража.

Вокруг избы ходил Артамон Сергеевич. В ту ночь, как в канун свадьбы, он глаз не сомкнул. Луна взошла поздно. Появились тени. Артамон Сергеевич смотрел на эти тени глазом опытного караульщика, не стращая себя попусту. Ему было по душе не спать в такую ночь. Словно бы вернулась молодость, первые дворцовые службы. Но теперь он — пусть всего лишь думный дворянин — первый после царя. Россия живёт его мыслью. Упрямый Ордин-Нащокин пуще царства дорожит своим словом, своей честью — обещал полякам вернуть Киев, и ведь добивается возвращения. Окраинных псковских земель человек, тянет Россию в финские болота, в вечную сырость.

Артамон Сергеевич, взглядывая на луну, улыбался. Сам-то он Киев не только даром, но ни за какие деньги полякам не отдаст. За Киевом — просторы великой Скифии, степь и солнце. Из Киева Крест просиял на всю Русь. Отдать Киев — отсечь благодать Божию от России.

И снова вёл глазами по теням, как лезвием, и, нс обнаружив ничего тёмного, устремлялся мыслью к Украине. Гетман Демьян Игнатович Многогрешный для простого народа да и для казачества стал пугалом — проклят! И не бабой, не католиком — православным патриархом. Первейшим из патриархов! Константинопольским.

Дело само по себе совершенно ничтожное, но решать его приходилось — выше не бывает.