Сабану хотелось бы поверить, что Камабан действительно намеревается устроить празднество для рабов, но он подозревал, что хмельной напиток только для того, чтобы одурманить рабов перед смертью. Он прикрыл глаза, думая о Леире и Ханне, которые в этот момент должны идти на север вдоль реки Мэй. Он обнял их обоих, а потом долго смотрел, как они уходили, унося с собой только оружие Леира. Сабан дождался, когда они скрылись среди зимних деревьев, и подумал о том, какой простой была жизнь, когда его отец поклонялся Мэй, Эррину, Слаолу и Лаханне, и когда боги не выдвигали сумасбродных требований. А потом появилось золото, а вместе с ним желания Камабана изменили всё.

— Ты болен? — спросил Мерет, обеспокоенный бледным и измученным видом Сабана.

— Я устал, — сказал Сабан, — просто устал.

Он прислонился спиной к стене хижины, когда стали исполнять песню о победе Камабана над Раллином. Он послушал песню, потом улыбнулся, когда жена Мерета затянула песню Сэрмэннина. Это было сказание о рыбаке, поймавшем морское чудовище, и боровшемся с ним весь путь на берег по пенным бурным волнам. Это напомнило Сабану годы, когда он жил на берегу реки в Сэрмэннине. Жена Мерета пела на своём родном языке, и люди Рэтэррина слушали скорее из вежливости, чем из интереса. А Сабан вспоминал счастливые дни в Сэрмэннине, когда Орэнна не стремилась быть богиней, а он с радостью строил лодки и перевозил камни. Он вспоминал, как Леир учился плавать, когда внезапный крик раздался из темноты снаружи, и Сабан подбежал к выходу из хижины и увидел копьеносцев, бегущих на юг в сторону огромного зарева на горизонте. Он смотрел на это, и в какой-то безумный момент, он подумал, это яркое сияние означает, что сами камни охвачены огнём. Он закричал Мерету, что что-то странное происходит в храме, и выбрался наружу в темноту ночи.

Дирэввин, это могла быть только она, подожгла большие груды хвороста и деревянных полозьев, ожидавших дня освящения. Она подожгла не только это. Когда Сабан дошёл до Священной Тропы, он увидел, что хижины рабов, и его хижина в том числе, тоже охвачены огнём, и потрескивающее пламя освещает камни, в темноте делая их очень красивыми.

Потом один из воинов прокричал, что все рабы сбежали.

Или почти все. Несколько, слишком напуганные, чтобы убежать, или не поверившие слухам, которые Килда неутомимо распространяла весь день, сбились возле Камня Солнца. Но остальные убежали на юг по тропинке огней, устроенной Дирэввин. Сабан поднялся на холм к югу от храма, и увидел тропу, отмеченную факелами, воткнутыми в землю и подожжёнными, чтобы их огни отмечали дорогу к безопасному месту. Факелы уже догорали. Они змейкой вились между холмов и исчезали между деревьев за Местом Смерти. Тропинка огней была пуста, потому что рабы давно убежали. «А сейчас, — подумал Сабан, — они должны быть глубоко в лесах». Оплывшие факелы уже начали угасать.

Камабан кипел гневом. Он кричал, чтобы принесли воды для тушения огня, но река была слишком далеко, а костры слишком большими.

— Гундур! — кричал он. — Гундур!

Когда воин подошёл к нему, он приказал чтобы все воины и все охотничьи собаки были посланы на поиски беглецов.

— А пока этих отведите в храм и убейте! — он указал своим мечом на группу оставшихся рабов.

— Убить их? — спросил Гундур.

— Убей их! — завизжал Камабан, и подал пример, ударив мечом мужчину, пытавшегося объяснить, что произошло ночью. Мужчина, раб, оставшийся возле храма в ожидании вознаграждения, сначала выглядел удивлённым, затем упал на колени, когда Камабан начал яростно рубить своим мечом.