— Следующим летом? — закричал Камабан. — Мы собираемся освятить храм через три дня! Три дня! Он не может ждать! Он готов, он готов, он готов! Конечно, камень не упадёт!

Он стал бить ладонью по треснувшей колонне, и Сабан инстинктивно отступил назад, но камень не разрушился. Камабан начал колотить по нему своим маленьким жезлом, а после того, как увидел, что Сабан отшатнулся, схватил один из тяжёлых каменных молотков, которыми обрабатывали камни, и начал со всей силы бить им по треснувшей колонне. Он колотил по камню снова и снова, рыча и потея, наполняя храм эхом от каждого удара. Камень оставался целым.

— Ты видищь? — спросил Камабан, опустив молоток, а потом, его гнев вскипал как всегда, когда храм встречал препятствие, он встал между треснувшим камнем и соседней колонной и начал биться всем телом в треснувший камень, раскачиваясь из стороны в сторону между колоннами.

— Ты видишь? — визжал он. Рабы с тревогой глядели на Сабана.

Колонна не разрушилась. Камабан последний раз бросился на камень, потом попытался раскачать его руками.

— Ты видишь? — снова спросил он, натягивая свой плащ. — Он готов. Он закончен.

Камабан попятился от Небесного Круга и посмотрел на его камни-перемычки.

— Он закончен, — он с триумфом прокричал последние слова, затем неожиданно повернулся и обнял Сабана. — Ты всё сделал хорошо, Сабан, ты всё сделал хорошо. Ты построил храм. Он закончен! Он закончен! — он визжал последние слова и прыгал в неуклюжем танце, а потом упал на колени и распростёрся на земле.

Он и правда был закончен. Оставалось только разобрать последнюю платформу и вычистить осколки и мусор, накопившиеся за долгие годы. Камни из Сэрмэннина лежали в низине на востоке от храма, а салазки из брёвен уже были свалены в две большие кучи, которые сожгут в день освящения храма. Эта церемония должна была состояться через три дня, и Камабан, закончив свои молитвы, сказал, что в этот день хижины рабов будут разобраны, а их брёвна и солома добавлены в костры.

— Хижины хорошо горят, — злобно сказал он.

— Если будут разрушены хижины рабов, — спросил Сабан, — то где они будут спать?

— Они будут свободны, конечно, — пренебрежительно сказал Камабан.

— Прямо сейчас?

— Ещё нет, — Камабан нахмурился. — Я хотел бы отблагодарить их. Устроить им праздник?

— Они заслужили его, — сказал Сабан.

— Тогда я распоряжусь об этом, — беззаботно сказал Камабан. — У них будет праздник в канун Дня Зимнего Солнца. Грандиозный праздник! А ты снесёшь хижины рабов утром в день церемонии.

Он ушёл прочь, постоянно оглядываясь, чтобы посмотреть на камни.

Леир и Ханна теперь жили в хижине Сабана. Пара вернулась с острова, где Леир оставил золотой ромбик, однако от Дирэввин ответа не было, и Сабан опасался, что она мертва. Леир, который вовсе не был шокирован происхождением Ханны, казался очень возбуждённым этим, и хотел послушать истории о Каталло и Рэтэррине, о Ленгаре и Хэнгалле, о Дирэввин и Санне.

— Дирэввин жива, — упрямо утверждала Килда в ночь окончания храма. Среди камней было безлюдно, и Сабан и Килда держась за руки прохаживались среди колонн, так освещённых светом луны, что небольшие вкрапления в серых камнях блестели как отражения бесчисленных звёзд. Почему-то ночью камни казались выше — выше и теснее, и когда Сабан и Килда шли между двумя колоннами Дома Солнца, камни словно окружили их. Кости Хэрэгга были скрыты тенью, но кислый запах крови держался в холодном воздухе.

— Изнутри он кажется меньше, — сказала Килда.