— Может, потом обсудим?

— Ты всегда так отвечаешь, — Анна перевела взгляд под ноги, на светящийся след.

— Да, а ещё я всегда избегаю этого твоего вопроса, — ответила Стихия. — Но вот ночью в Чащу я хожу далеко не всегда.

— Это важно как раз сейчас. Ты ошибаешься, раз думаешь, что мне не очень страшно. Я едва дышу. Но я знаю, в какой опасности пристанище. Ты всегда такая злая после визитов господина Богограда. Серебро в звеньях ты уже не так часто меняешь. А каждый второй день ты ешь только хлеб.

— И при чём здесь Бог?

Анна Уильям продолжала смотреть под ноги. «Сумрак! — выругалась про себя Стихия. — Она думает, что это нам в наказание. Глупая девочка, вся в отца».

Они шагали по расшатанным доскам Старого моста. Одним из тех, кто его восстанавливал, был отец Себруки. Что касается Нового моста, то из него можно было голыми руками выламывать доски и швырять их в ущелье под ногами, прямо как власти бастионов швырялись обещаниями и подарками — ценными на вид, но на деле совершенно бесполезными.

— Я верю в Господа Поднебесного, — ответила Стихия, когда мост был пройден.

— Но?..

— Но не молюсь ему. Это не значит, что не верю. В древних книгах наши места назывались землями проклятых. И я сомневаюсь, что тем, кто проклят, может помочь молитва, вот и всё.

Дочь не ответила. Они шли ещё около двух часов. Стихия обдумывала возможность срезать через лес, но её удерживала угроза потерять след и проделать двойной путь. К тому же эти бледно-голубые следы были сейчас единственной дорожкой в непроглядной тьме, дорожкой надежды для неё и дочерей. Они отслеживали все манёвры Честертона, отсчитывая метры от одного следа до другого. Если он долго не появлялся, они молча возвращались и искали другие пути. Стихия боялась, что эта часть охоты окажется самой сложной, но они с лёгкостью замечали все движения бандитов по светящимся следам копыт лошадей, наступавших в мочу друг друга.

Стихия сняла рюкзак, вытащила из него удавку-гарроту, и, поднеся палец ко рту, жестом приказала Анне ждать у дороги. Та кивнула. Стихия не могла определить в темноте её состояние, но слышала, как часто та дышит. Одно дело — быть поселенцем и привыкнуть ходить в Чащу по ночам. Другое дело — остаться здесь одной…

Стихия накрыла платком пиалу с мазью, сняла обувь и чулки, и крадучись зашагала в темноту. Каждый раз, делая так, её охватывали воспоминания, как ребенком она шла по Чаще с дедом. Голыми пальцами ног она ощупывала перед собой каждый листок и каждую веточку, которые шорохом или хрустом могли её выдать. Она даже слышала собственный голос, указывающий как определить направление ветра или как пройти шумное место, пользуясь шелестом листвы. Дед любил Чащу до того, как они не стали здесь хозяевами. «Никогда не называй эту землю чёртовой, — говорил дедушка. — Её нужно уважать, как опасного зверя, но нельзя ненавидеть».

Меж деревьев проплыли Страхи, едва заметные без освещения. Стихия держалась от них подальше, но всё равно то и дело оборачивалась, когда какая-нибудь тварь проплывала мимо. Столкновение с ней могло оказаться смертельным, но такое случалось не часто. Страх, если его не разъярить, отступал от подходивших близко людей, как будто его сдувало ветром. Пока движешься медленно, как ты и должен двигаться, всё будет в порядке.

Платок с пиалы она снимала только когда хотела пристальнее рассмотреть следы. Мазь освещала Страхов, и это свечение могло её выдать.

Вдруг невдалеке послышался стон. Стихия застыла на месте, её сердце забилось очень быстро. Страхи были безмолвными существами, а значит это стонал человек. Бесшумно ступая, она шла на звук, пока не обнаружила часового, скрытого в расщелине огромного дерева.