— Клянусь тысячей фрегатов, мы попали в немалое затруднение! — воскликнул Диего, вытирая холодный пот, катившийся с его лба.

— Одно слово, старина.

— Говори, дружище.

— Как ты думаешь, на каком расстоянии от нас доктор?

— На расстоянии трех или четырех миль.

— Давай-ка стрелять через равные промежутки времени; услышав такую правильную стрельбу, он поймет, что мы подвергаемся какой-нибудь опасности и, быть может, поспешит к нам на помощь.

— Попробуем.

Кардосо зарядил ружье и выстрелил, минуту спустя выстрелил Диего, потом снова Кардосо, затем опять Диего, и таким образом они выстрелили шесть раз. Затем они внимательно прислушивались в продолжение четверти часа, но до их слуха не долетело никакого ответного выстрела ни вблизи, ни вдали.

Они снова начали стрелять и выпустили в воздух еще шесть пуль, но опять не получили никакого ответа. Тогда беспокойство их перешло все границы, и ими начал овладевать смутный страх.

— Не убили ли его? — спросил Диего, бледнея. — Невозможно, чтобы он не слышал наших выстрелов или не понял, что наша стрельба должна иметь какое-либо особое значение.

— Может быть, ветер дует с юга? — сказал Кардосо. — В таком случае наши выстрелы не могут быть слышны в лагере.

— Не знаю, что и думать, друг мой. Мне становится страшно. Какую мы допустили ужасную неосторожность! Быть может, пока мы сидим, словно пленники, здесь в дупле, на доктора готовятся напасть австралийцы!.. Что только он о нас подумает?.. Он, наверно, подумает, что мы попали в какую-нибудь западню.. И ведь нет никакой возможности выйти отсюда или дать ему знать о нашем безвыходном положении. Ну, Коко, если только мне удастся поймать тебя, тогда берегись!..

— Не будем отчаиваться, старина, — сказал Кардосо, тоже начинавший бояться какого-нибудь несчастья. — Подождем, пока совсем стемнеет, затем начнем стрелять снова. В это время ветер может перемениться, да к тому же ночью выстрел разносится на более далекое расстояние.

— Подождем, но не скрою от тебя, что мое беспокойство возрастает с каждой минутой.

Они растянулись на неровном дне громадного дупла, подложили под головы двуутробок и стали терпеливо дожидаться ночи, чтобы снова начать стрелять, но беспокойство и грустные мысли ни на минуту их не покидали.

Солнце уже село, и тьма спустилась на землю с фантастической быстротой. В дупле стало еще мрачнее, сквозь его верхнее отверстие виднелось лишь темное небо, усеянное звездами.

Снаружи царила почти абсолютная тишина. Лесные птицы больше не пели, они спали в своих гнездах; жужжание насекомых прекратилось; время от времени раздавались лишь жалобные завывания искавших себе добычу динго.

Напрасно настораживали наши матросы уши, надеясь услыхать какой-нибудь отдаленный выстрел или зов. Они вскакивали на ноги при каждом завывании динго, думая, что это человеческий крик, и вздрагивая при каждом щелканье птицы-бича, при каждом звоне птицы-часов, принимая их за шаги или за отдаленные ружейные выстрелы, но тотчас же замечали, что они обманулись.

Их одолевали чрезвычайно грустные мысли, они думали, что им суждено погибнуть в глубине этого дупла, откуда им не было никакого выхода.

Около полуночи им показалось, что они слышат человеческие шаги недалеко от дерева.

— Ты слышал, Кардосо? — спросил Диего.

— Да, — ответил молодой матрос слегка изменившимся голосом. — Кто-то проходит мимо дерева.

— Быть может, это какой-нибудь австралиец?

— Или не ищет ли это нас доктор?

— Он бы дал знать о своем приближении выстрелом.