Вик зацепила фотографию ногтями, подвигала ее туда-сюда, и та высвободилась. Она снова опустилась на пятки, сияя от радости.

— Есть! — сказала она, с лязгом захлопывая дверцу шкафа.

Посреди коридора застыл уборщик, мистер Югли. Он стоял со своей шваброй, погруженной в большое желтое ведро на колесиках, глядя через весь коридор на Вик, ее велосипед и мост «Короткого пути».

Мистер Югли был старым и сгорбленным, и со своими очками в золотой оправе и галстуками-бабочками он больше походил на учителя, чем многие из учителей. Он работал еще и охранником-регулировщиком, а накануне пасхальных каникул запасался кулечками с мармеладным горошком для каждого ребенка, проходившего мимо него. Ходил слух, что мистер Югли устроился на эту работу, чтобы быть рядом с детьми, потому что его дети погибли при пожаре много лет назад. К сожалению, этот слух был верен, но оставлял без внимания тот факт, что мистер Югли сам стал причиной того пожара, заснув пьяным с горящей сигаретой в руке. Теперь вместо детей у него был Иисус, а собрания любимых АА заменяли походы в бар. Как религию, так и трезвость он обрел, пока сидел в тюрьме.

Вик посмотрела на него. Он смотрел в ответ, открывая и закрывая рот, как золотая рыбка. Ноги у него сильно дрожали.

— Ты — дочь Криса МакКуина, верно? — сказал он с заметным юго-восточным акцентом, скрадывающим «р»: дочь Киса МакКуина, верно? Дыхание у него было напряженным, и он приложил руку к горлу. — Что там такое в стене? Боже, неужели я схожу с ума? Похоже на мост «Краткопуток», которого я не видел уже много лет. — Он кашлянул — раз, потом другой. Это был странный, влажный, сдавленный звук, и было в нем что-то страшное. Это был звук, производимый человеком, который испытывает возрастающее физическое страдание.

Сколько ему было лет? Вик подумала: девяносто. Она промахнулась почти на двадцать лет, но и в семьдесят один год человек достаточно стар для сердечного приступа.

— Все в порядке, — сказала Вик. — Не надо… — начала она, но не знала, как продолжить. Не надо чего? Не надо поднимать шум? Не надо умирать?

— О, горе мне, — сказал он. — О, горе. — Только он произносил «горе» как гое. Правая рука у него яростно дрожала, когда он поднял ее, чтобы прикрыть глаза. Губы начали шевелиться. — О гое, гое мне. Господь мой пастырь. Я не хочу.

— Мистер Югли… — снова попробовала Вик.

— Уходи! — закричал он. — Просто уйди и забери с собой свой мост! Этого не может быть! Тебя здесь просто нет!

Он прикрывал рукой глаза. Губы у него снова зашевелились. Вик его не слышала, но по тому, как он формировал слова, видела, что он говорил. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

Вик развернула байк. Закинула на него ногу. Начала крутить педали. Ее тоже не очень-то слушались ноги, но через мгновение она с глухим стуком въехала на мост, в шипящую темноту и запах летучих мышей.

Она оглянулась, когда была на полпути. Мистер Югли стоял на прежнем месте, склонив голову в молитве, одной рукой прикрывая глаза, а другой — прижимая к себе швабру.

Вик, держа фотографию в потной ладони, покатила дальше и съехала с моста в плавающие, живые тени леса Питтман-стрит. Еще даже не оглянувшись через плечо, она поняла — поняла просто по музыкальному смеху реки внизу и грациозным порывам ветра в соснах, — что «Короткий путь» уже пропал.